Как будто не настанет завтра

Куроо оборачивается в начале улицы — и видит лишь, как блондинистая макушка Кея исчезает внизу, между рядами домов. А потом оседает возле опрокинутого мусорного бака и громко, протяжно вздыхает. Видимо, когда встречаются два идиота с природной гордостью и упрямством, происходит что-то вроде этого — что-то нехорошее. Это даже не соревнование по скорости извинений, скорее партия в покер, где вместо фишек идёт количество оскорблений, а поставить всё значит перегнуть палку. И Куроо перегнул. И Кей тоже. — Оба хороши, — зло сплёвывает Куроо себе под ноги. На ботинке красуется кровавое пятно, и когда Куроо сдёргивает футболку, чтобы его вытереть, замечает поперёк живота свежую царапину. Он смертельно бледнеет. Смотрит на царапину так, будто на ней написана точная дата и время появления — потому что десять минут назад её не было, Куроо ведь не идиот, чтобы не знать собственное тело. Царапина явно человеческая. Полоснули ногтем, а Куроо был так зол на Кея, что и не заметил. — Нет, пожалуйста, — бормочет Куроо, подскакивая на ноги. У него гулко стучит сердце, когда он приближается к оставленным посреди дороги трупам и, брезгливо ткнув их носком ботинка, переворачивает безвольную кисть руки на тыльную сторону. Ногти расцарапаны, под ними — свежие корочки крови. Ну, да. Заражённых никто не учит стричь ногти и заботиться о собственной гигиене в принципе. У Куроо мутится в глазах. А ещё хочется обречённо расхохотаться. — Твою мать, — протягивает он тоном смертника. — Твою мать! Он прямо чувствует, как его внутренности цепляют рыболовным крючком и поочерёдно вытаскивают через эту чёртову царапину наружу. Куроо даже видит, как внутри медленно закипает кровь, может представить, что в эту самую секунду происходит где-то в его клетках. Блять. Заразился от мимолётной царапины и брошен единственным, кто был ему хоть каплю важен, — так он сдохнет в этом чёртовом апокалипсисе? Идеальные перспективы. Куроо возвращает футболку обратно, потом вытягивает правую ладонь — пальцы не просто дрожат, а ходят ходуном. Куроо сжимает их в кулак до тупой боли в костяшках, плотно жмурится, дышит через раз — умирать не хочется. Он ведь даже не пожил. Это, вообще-то, нечестно. Но мир катится к своему концу, разве здесь можно рассчитывать на честность? Куроо сжимает челюсти. Из горла рвётся бесполезный крик. По существу, он должен прямо сейчас взять двустволку и всадить в себя пару пуль. В фильмах есть всего два варианта развития событий: либо тебя кусают в руку или ногу, и ты остаёшься калекой на всю жизнь, но зато эта жизнь у тебя хотя бы есть; либо тебя кусают в любое другое место, и тогда ты труп, потому что отрубить себе нижнюю часть туловища и остаться в живых Куроо не сможет. Он воет волком сквозь плотно сжатые губы, скулит и матерится, но к двустволке так и не тянется. Не может — почти физически. И теперь Куроо лениво думает, что лучше бы он сдох в самом начале, потому что выбор — штука отвратительная, и пусть кто-нибудь избавит его от этого права, нажав на спуск за него. Куроо помнит всё, что Акааши сказал ему о вирусе, он зазубрил эти слова и вырубил их на каменной скрижали где-то у себя в мозгу вместе с десятью заповедями о том, как пережить апокалипсис — начиная с «Твой единственный бог теперь — заряженный пистолет» и заканчивая «Не связывайся с другими людьми, иначе сдохнешь быстрее, чем мог бы». Все десять заповедей Куроо нарушает изо дня в день, но оправдываться ему не перед кем, только перед самим собой. И за тщедушие и слабоволие в том числе. Потому что Куроо правда помнит о вирусе всё. Он знает, что заражён, знает, что в каждой его клетке теперь лежит по маленькой часовой бомбе, которая отмеряет ему произвольный срок, и когда она взорвётся — этого не знает никто, и сам Куроо в том числе. Вдруг через месяц, вдруг через год? Вдруг прямо сейчас? Куроо лучше сдохнет от пули в голову, чем будет разлагаться ещё три десятка лет, заживо переваривая самого себя. Конец бесславный в любом случае, но… двустволка или живой труп? — Проклятье, — шипит Куроо, поднимаясь на ноги. — Грёбаный, блять, апокалипсис. Грёбаные зомби. Грёбаный вирус!.. Он не выбирает ни то, ни другое. Решение приходит спонтанное и такое же тупое, как идея Кея сунуться в набитый заражёнными Сендай. Теперь хотя бы понятно, у кого он учится отвратительным идеям. Следующего одноглазого кота, первого за долгое время, Куроо рисует на стене дома, стоящего на отшибе у самой окраины города. Дом обнесён высоким прочным забором, стена хорошо просматривается снизу — если Кей увидит, он поймёт. Возможно, зайдёт внутрь. Возможно, прирежет Куроо во сне и сделает ему же легче, но это чуть ли не первый одноглазый кот, который в открытую врёт Кею в лицо. Потому что теперь ни одно место, где находится Куроо, не имеет права считаться безопасным. Сначала Куроо думает написать Кею сентиментальную прощальную записку и с лёгкой душой нажать на спуск, но потом оставляет эту идею. Вместо этого он запирается в спальне, где витает лёгкий запах разложения, и Куроо от души надеется, что он сам ещё не начал гнить заживо. Он помнит Акааши — собственного Харона, который сопроводит его на лодке прямо в Аид. «Сначала страдают мышечная память и мелкая моторика, потом нарушается чувство пространства, органы восприятия путаются и меняются, мозг не работает в полную силу. Затем умственная деятельность притупляется и замедляется, пока не остаются животные инстинкты. Затем некроз. И, наконец, когда ткани в организме истощатся, наступит окончательная смерть». Значит, Куроо подождёт, пока не начнёт путать правую руку с левой, а только потом пустит себе пулю в голову. У него есть время. Сколько — он не знает. Знает, что пока жив и не кидается на людей, а дальше… Укладываясь спать в полутьме, Куроо почти смиряется. С собственным заражением, с будущей смертью, с тем, что Кея он больше не увидит — со всем. Он ведь знал, что не проживёт долгую и счастливую жизнь и не умрёт в окружении семерых внуков, апокалипсис не даёт такую возможность. И те девять жизней, которые у него были, кажется, закончились. Куроо просто феноменально везло выигрывать у судьбы в русскую рулетку до этого, но, видимо, последнее гнездо для патрона всё же оказывается заряженным. Куроо чувствует себя почти умиротворённо, когда, не успевая придумать ещё пару поэтических метафор для своего дерьмового положения, наконец проваливается в короткий, тревожный сон. Поутру он ожидает чего угодно — от собственной гниющей плоти в зеркале до большого и ёмкого ничего в виде тихой смерти во сне. Но чего он не ожидает — так это блондинистой головы на фоне окна и едкой, будто ничего не случилось, ухмылки Тсукишимы Кея. — Ты проспал своё дежурство, — говорит он, когда видит, что Куроо наконец открывает глаза. Куроо подскакивает на кровати так, будто всю ночь спал на батуте. Кей смотрит на него слегка виновато, но по большей части вызывающе и миролюбиво — странное сочетание. Он явно надеется, что Куроо всё забудет и тут же простит, и Куроо прощает. Правда. Не зря же нарисовал кота. У него просто есть план, о котором Кею пока знать необязательно. Возможно, потом, возможно, никогда — теперь у Куроо расплывчатое чувство времени, если не полное его отсутствие. Интересно, всегда ли так перед смертью? Куроо хватает на немногое. Встать и не покачнуться, подойти к Кею, пробормотав по пути сухое и едкое: — Мелкий четырёхглазый засранец, — а затем обнять. На объятия Куроо сил не жалеет — кто знает, вдруг они последние. Рёбра Кея хрустят у него в ладонях, тот протестующе вскидывается, мычит что-то вроде «Пусти, мне же больно», но Куроо не слушает, только, как придурок, усмехается Кею в макушку. — Поостыл за ночь? — спрашивает он, делая шаг назад. — Я увидел кота. Неплохой жест примирения. Куроо щурится и улыбается так, словно ничего не случилось. Словно они не расстались, словно не наорали друг на друга, словно он не потенциальный кандидат в очереди на отстрел. — Знаешь, кое с чем, что ты там сказал, я даже согласен. И не буду это отрицать. Я забочусь только о себе, и это правда, плевать я хотел на весь остальной мир — и это тоже правда. Для меня есть только моё мнение, оно единственное верное, это — правда. Но и ты, — Куроо усмехается уголком губ, — такой же, Тсукки. Поэтому давай-ка исчерпаем весь конфликт на якобы извинениях, которые мы друг другу принесли, и свалим из этого города? И Куроо рад видеть в глазах Кея облегчение, когда тот кивает. Рад, что ссориться надолго у них не получается, и дело даже не в том, что без надёжного плеча в апокалипсисе не протянешь и дня. Дело в том, что Куроо всегда было хорошо одному, Кею тоже, а вместе у них получается не досаждать друг другу в достаточной степени и одновременно — не давать другому сойти с ума. И Куроо снова поступает эгоистично, потому что именно на эту способность Кея он и надеется. Куроо нужен всего день. Возможно, пара дней. Пару дней старик время ему наверняка отпустит, хоть у Куроо и так чувство, будто при рождении он взял свои тридцать два года в кредит, а теперь внезапно набежали проценты и осложнения при выплатах. Когда они выбираются из дома и Куроо размазывает одноглазого кота по стене, в голове вертится столько всякого мутного бреда, что он без задней мысли спрашивает Кея: — Как думаешь, страхует ли какой-нибудь банк на случай зомби-апокалипсиса? Кей задумчиво отвечает, что он идиот, уже за городской чертой.

***

Куроо смотрит в спину идущему впереди Кею почти с лабораторным интересом. Навскидку он прикидывает время, которое понадобится ему, чтобы понять, что Кей вызывает у него голод — первобытный, хищнический голод. Наверное, заражённые чувствуют себя именно так. Но пока Куроо чувствует только отвращение от рыбных консервов и непреодолимую тягу закинуться ещё одной сигаретой. За день он выкуривает их столько, что Кей лишь цокает языком, чувствуя за спиной никотиновый дым, и на этот раз, когда Куроо ломает пополам уже пустую пачку, вытягивая последнюю сигарету, бросает в сторону Куроо: — Да когда ты уже сдохнешь. «Скоро, Тсукки, — болезненно думает Куроо, почти физически ощущая, как тут же начинает пульсировать почти неприметная царапина под одеждой, — очень скоро. И если я струшу, то ты мне в этом поможешь». Они идут почти целый день — день, за который в голове у Куроо сменяется сотня планов. Начиная с самого первого — сымитировать приступ помутнения рассудка и заставить Кея без разговоров себя пристрелить — и заканчивая последним — вернуться на запад к Фукуродани и угрозами заставить Акааши себя вылечить. Или, если не выйдет, добровольно сдаться ему на опыты. Куроо невесело думает об их с Кеем разговоре где-то там, на миссии в городе. Когда Кей угрожал раздробить ему колено, чтобы проверить свою откровенно тупую, но оказавшуюся правдивой теорию, и теперь Куроо кажется, что это было когда-то в прошлой жизни, но слова от этого менее чёткими не становятся. «Что ты скажешь, когда Акааши снова запрёт тебя в подвале? Только на этот раз не для того, чтобы пытать, а чтобы вживить в твоё тело чёртов вирус». Что ты скажешь? Чтобы вживить в твоё тело. Чёртов вирус. Куроо давится сигаретным дымом в своей глотке. И снова угрюмо смотрит в спину Кею, рассчитывая, что он поймёт этот телепатический призыв — «Ну, давай, пристрели меня, я теперь ходячая биологическая бомба, Тсукки, пожалуйста». Но Кей только оборачивается и спрашивает: — Мы будем искать что-нибудь на ночь? Я устал. Куроо непонимающе смотрит ему в глаза. Сглатывает. Поднимает глаза наверх — и только сейчас видит, что солнце давно зашло за горизонт, а они шагают в вечерних сумерках. Куроо кивает, отвечает Кею что-то невпопад, лишь бы ответить, и ещё с полчаса пытается вспомнить, говорил ли Акааши что-нибудь о потере чувства пространства и времени. — Ты странно себя ведёшь, — подмечает флегматичный Кей, когда они устраиваются на ночлег в какой-то недостроенной многоэтажке, среди бетонных каркасов и серых, уже подточенных ветром — или водой — стен. — Что не так? Куроо, усевшийся на дежурство у входа, косит на Кея взгляд. Тот лежит в спальнике, отданном им ещё Бокуто: они делят его на двоих, и Куроо он всегда коротковат и тесноват. Кей без очков выглядит в разы беззащитнее, но так Куроо лучше подмечает, когда он хмурится или даже радуется — за стёклами такие перемены не увидишь. И сейчас не увидишь, всё равно темно. Внутренности у Куроо болезненно сворачивает — этого в списке симптомов вроде бы тоже нет. Хорошо. — Вчера я думал, что потеряю тебя к чертям, — наконец говорит Куроо не в лад. — Конечно, что-то будет не так. Всё, блин, не так. Ты же засранец, а я успел к тебе привязаться. Кей безрадостно хмыкает в темноту: — Всего-то девять месяцев прошло. — Видишь, как мало тебе нужно, чтобы понравиться людям. Они смеются, но без особой радости и с почти одинаковыми интонациями. Куроо давно подмечает, как Кей невольно копирует его мимику, жесты, поведение, тон и тембр голоса, любимые словечки, даже манеру держать двустволку и опираться на неё в небрежном жесте плохого парня посреди зомби-апокалипсиса — всё это. Куроо даже льстит. И ему интересно, замечает ли вообще сам Кей, насколько стал зависим от Куроо, потому что не может же один Куроо сидеть на их странных отношениях. Это не любовь, даже близко не — просто потребность иметь кого-то под боком. Побеседовать, поучить, погрызться, посмеяться, да даже знать, что Куроо в этом катящемся под зад мире не один. Этого ему вполне хватает. — Тсукки, — осторожно зовёт он после пары минут молчания, пробуя собственный голос на честность. Со спальника недовольно бурчат: — Чего тебе? Куроо честно даёт себе пару мгновений. А потом прямо спрашивает: — Сможешь пристрелить меня, если понадобится? Тишина звучит одну секунду, две. На третью слышится шорох — Кей садится в спальнике, шарит руками по полу рядом, затем нахлобучивает криво севшие очки и наконец сдавленно интересуется: — С какого это чёрта? — Просто спрашиваю, — Куроо пожимает плечами. Его тон звучит на пару октав легкомысленнее, чем стоило бы. — Ты кучу раз доказывал мне, что ты отличный боец. Да, иногда у тебя бывают тупые идеи, чего стоила только последняя… — О, да заткнись. — …но в этих адовых условиях естественного отбора ты держишься даже дольше, чем я предполагал, — Куроо не обращает на него никакого внимания. Лицо Кея в полутьме фосфорирует только одной эмоцией — попыткой понять, комплимент ли это и стоит ли Куроо стукнуть. — Ты убил кучу заражённых. Ты выживешь, я за тебя абсолютно спокоен, потому что кто лучший папочка в мире? — Пожалуйста, можно я не буду отвечать? — голос Кея звучит устало. — К чему ты вообще клонишь? — К тому, Тсукки, — Куроо серьёзнеет, — что ты убил кучу заражённых. Это правда. Тебе и людей приходилось убивать, вспомни хотя бы того парня, который хотел съесть нас ещё по дороге в Фукуродани… А не загрызёт совесть, если придётся нажать на спуск, пока дуло будет смотреть на меня? Только давай сейчас без шуток и без какого-нибудь «да я каждый день мечтаю тебя убить». Просто ответь на вопрос. Кей смотрит насторожённо — так, во всяком случае, поблёскивают у него глаза исподлобья. Куроо кажется, что он уже давно всё понял, почувствовал на том своём уровне, когда по какой-то причине, идя вразрез со своей гордостью, хочет показаться глупее, чем есть на самом деле. Потому что Кей просто не может не догадаться. Но Кей убийственным жестом поправляет сползшие на переносицу очки, сдвигая их средним пальцем, и говорит только: — Когда ты бросишься на меня, чтобы сожрать, тогда и нажму на спуск. Моя жизнь мне дороже какого-то там моралфажества. Куроо даже готов пожать ему руку. А Кей добивает простым: — А с совестью буду разбираться потом, когда выживу. Сам же говорил: в апокалипсисе не бывает победителей, и со всеми человеческими эмоциями вообще надо распрощаться. Какая это была заповедь? — Шестая. — Ладно. Ты получил ответ на свой вопрос, а теперь я ложусь спать, так что… — Погоди, — останавливает его Куроо, махнув рукой. — Давай поболтаем. Когда мы в последний раз о чём-то болтали? — С час назад, — тон Кея звучит обыденно, — ты полдня рассказывал мне о списке западных сериалов, которые я просто обязан посмотреть, если на планету вернётся интернет. — Я думал, ты всё прослушал. Так увлечённо притворялся, что считаешь пылинки у себя под ногами… — Если бы, — Кей позволяет себе скользкую усмешку. — До конца жизни запомню, что первым местом в твоём топе шло «Сверхъестественное». — Ну потому что, Тсукки! — вскидывается Куроо. — Кто вообще не смотрел «Сверхъестественное»? Ты ещё скажи, что… — Скажу, — Кей снова поправляет очки и снова средним пальцем, а Куроо от наглости его слов и жеста теряет дар речи. — Скажу, Куроо, тысячу раз скажу. Всё дело в том, что ты это уже слышал. Нам больше не с кем разговаривать, кроме как друг с другом, и твой дурацкий список сериалов я слышал уже тысячу раз, и краткий пересказ каждой серии я знаю наизусть, и я знаю, какая из них твоя любимая — та, которая про трикстера. Я знаю про тебя всё, просто потому что это знание помогает нам обоим не сойти с ума, я знаю, как обернётся каждый наш следующий диалог, потому что он уже был, а нам совершенно не о чем разговаривать — только о том, какое дерьмо происходит вокруг и как нас обоих это достало. Так что скажи, Куроо, — смешок Кея в тишине их убежища звучит устало и как-то… по-взрослому, что ли, — о чём нам болтать, если все темы для разговора однажды просто пошли по второму кругу? Куроо моргает — раз, второй, пытаясь оправиться от лёгкого удивления. Тот момент, когда Кей внезапно вырастает из маленького пацана, который огрел его граблями в магазине и бесстрашно потребовал пистолет, в подростка, которому даже сам Куроо кое-где не ровня, он упускает. А потом смеётся. Понимает, насколько достойную замену себе вырастил за рекордно короткий срок. — Я всего-то хотел спросить, по чему ты скучаешь больше всего, — ухмыляется он в темноте, — а ты мне целую лекцию прочитал. — По своему плееру. И об этом я говорил, как минимум, раз пятьсот. — А я вот… — По бутербродам с жареным сыром, — поднимает ладонь Кей, начиная загибать пальцы, — по шоколадному мороженому и порно в интернете. Я знаю. Куроо поднимает ладони в однозначном жесте, признавая полное своё поражение по всем фронтам. — Ты очень не хочешь со мной разговаривать, да? — Я хочу спать, — открещивается Кей. — Поэтому именно так я и поступлю. Спокойной ночи. Куроо смотрит, как он снимает очки и снова укладывается, ёрзая в спальнике. Потом громко вздыхает. Он сам не знает, чего пытается добиться, каким жестом, словом и звуком сказать Кею, что это их последний нормальный разговор, что их больше не будет, что Куроо — не будет. Поэтому оставляет эту недосказанность висеть где-то между ними. По существу, Кей прав: когда темы для разговоров пошли по второму кругу, наверное, именно тогда Куроо понял, что всё, что нужно для того, чтобы пережить апокалипсис, у него уже есть. — Я подниму тебя через шесть часов, — говорит он. Враньё ложится на язык легко и привычно, Куроо даже хмыкает про себя. Пару минут он пялится в бетонный оконный провал, разглядывая автостраду под их ногами с рядами брошенных пыльных машин по обочинам. Тоскливое зрелище. Взгляд на небо даже страшно бросать: оно грязное и серое, звёзды мутные, будто Куроо смотрит на них сквозь немытое стекло, стареющий росчерк луны бледный, будто чахлый и полумёртвый. Теперь всё выглядит именно так — полумёртвым. Куроо толком и не помнит, когда в последний раз смотрел на дерево и думал, что после апокалипсиса деревья всё равно красивые. Хотя он никогда даже не пялился на деревья. Куроо дёргается, возвращает взгляд обратно к Кею и, наверное, отчасти всё же рассчитывая на то, что он не будет спать, бормочет себе под нос: — Ну и куда я без тебя, заноза? Тишина. Куроо хмыкает снова, тянется в рюкзак за неоткрытой пачкой сигарет и слышит из спальника ровное: — Ага, я тоже тебя люблю. Затягивается Куроо с нехорошо дрожащей ухмылкой на губах.

***

Он не поднимает Кея ни через шесть часов, ни через семь. Постепенно светает, он смотрит на спальник с какой-то нелепой смесью заботы и фатальности — просто пытается запомнить лицо спящего Кея, когда он не выглядит агрессивно шипящей на всех змеёй или надутым фазаном, способным клюнуть кого-нибудь в глаз за неправильный взгляд в свою сторону. Спящий Кей спокойный, ровно дышащий, без очков кажущийся даже младше своего настоящего возраста, пусть и черты лица у него уже взрослые, осунувшиеся. Куроо смотрит на эти самые очки — чудо, что они, битые и мотанные скотчем, ещё живы. Чудо, что жив сам Кей. Чудо, что пока что жив Куроо. Примерно в такой же недостроенной многоэтажке они расстались в первый раз, невесело думает Куроо, вжикая молнией рюкзака. А теперь расстанутся в последний. Он не берёт с собой ничего из припасов: Кею нужнее. Засовывает в карман только один пистолет с полным магазином, свой нож, последнюю пачку сигарет и зажигалку. Воду скрепя сердце оставляет. Еду — тоже. И по дороге от обзорного пункта у оконного провала до обвалившейся лестницы вниз заодно где-то теряет собственную душу. На Кея Куроо смотрит долго. Почти виновато. Сознаёт, что это лучшее, что он может сделать, понимает, что Кей выживет. Если выжил в Сендае, то сумеет пойти и дальше, ему нужен лишь кто-то, чтобы прикрывать зад и выручать из откровенно тупых предприятий, потому что каменная стена под названием Куроо Тетсуро может к чертям разлететься по камешкам в любой момент. Куроо даже не будет оправдываться — незачем. Кей парень неглупый, он поймёт, а так они избавятся от всех этих тупых разговоров про самопожертвование, долг и душеизлияния друг другу. Куроо не удерживается только от громкого вздоха напоследок — и от последнего одноглазого кота, которого рисует на стене рядом и подписывает собственным именем. Как только Куроо уйдёт, это место станет безопасным. И он уходит. С пистолетом в кармане, камнем на сердце и клеймом смертника под футболкой, без единой слезы в глазу, без угрызений совести — просто уходит. Не оглядываясь.