Как будто не настанет завтра

Восемьсот пятнадцатый день, когда Тсукишима просыпается без вихрастой причёски Куроо Тетсуро перед глазами, выпадает на его восемнадцатый день рождения. Тсукишима ни за что не признается, что ведёт отсчёт, даже под страхом смертной казни. Каждое пробуждение даётся тяжело — просто потому, что с Куроо он чувствовал себя в безопасности. Страх жизни без Куроо он испытывает вот уже восемьсот пятнадцатое утро подряд, и даже несмотря на то, что на четвёртом за последние два года военном складе относительно безопасно с охраной по периметру и круглосуточным патрулём, Тсукишима не чувствует себя как дома. Не здесь, не в Карасуно. Восемьсот пятнадцатый день, день, когда он бы в обычной ситуации получил права и потасканную машину Акитеру в подарок — тот всё обещал Кею когда-то там, в другой жизни, отдать её на восемнадцатилетие и устраивать тайные уроки по объездной просёлочной дороге. На деле же вместо старого седана Тсукишима полгода назад получил бронированный автомобиль и единственный урок вождения от Танаки: «Здесь газ, здесь тормоз, а за руль хватайся, когда хочешь повернуть». Даичи после этого Танаку за руль не подпустил и к Тсукишиме — тоже. За Карасуно Тсукишима очень предпочёл бы наблюдать издалека, но так уж случилось, что ему некуда стало идти. Без Куроо не стало цели, не стало причины прорываться сквозь отряды заражённых и дальше, в призрачной надежде на лучшее будущее — и всё это Тсукишима обнаружил тем утром, когда впервые проснулся в одиночестве. Поэтому он вернулся на склад возле Сендая. И Карасуно приняли его — и когда Даичи спросил про Куроо, Тсукишима лишь злобно буркнул: — Ушёл. Бросил меня и ушёл. На Куроо он злится — потому что в последний раз плакал из-за этого придурка восемьсот пятнадцать дней назад. Единственное, что остаётся у него от Куроо, включает кусочек угля, которым тот всегда рисовал на стенах одноглазых котов, и запах сигарет — въедливый, как ржавчина, не желающий истощаться, преследующий Тсукишиму словно по пятам и заставляющий просыпаться по ночам от какой-то никотиновой тоски. Если бы она ещё была никотиновой, если бы ещё Тсукишиме не снились кошмары. — Орёшь по ночам, — недовольно цокает языком Кагеяма за завтраком, мрачно разглядывая свою тарелку с армейским пайком. — И ворочаешься. После тебя постель мятая, спать невозможно. — Когда я разрешу тебе спать на моей постели, тогда и пожалуешься, — огрызается Тсукишима в ответ. И мечет вилкой в рыбные консервы, мечтая, чтобы это было горло Кагеямы. Он в Карасуно восемьсот пятнадцать чёртовых дней, а Кагеяма бесит его точно так же, как и в первый, и даже раньше — в их самую первую встречу Кагеяма приставил ему к горлу нож и постоянно об этом напоминал, пока у Тсукишимы не лопнуло терпение. Момент, когда оно у него лопнуло, а Кагеяма сам оказался у стены с лезвием у кадыка, кажется, видели все в Карасуно. И Сугавара, промывавший порез, смотрел на Тсукишиму крайне осуждающе. Сугавара — единственный, кому Тсукишима готов симпатизировать, и то лишь потому, что Сугавара не лезет к нему, когда Тсукишима сам этого не хочет, и не требует ничего сверх меры. Сугавара просто есть, и всё, что Тсукишима знает о его прошлом, заключается в паре фраз от самого Сугавары. «В самом начале мне приходилось терять многих людей, — говорит Сугавара — единственный из всех Карасуно, кто курит лёгкие ментоловые сигареты, — и больше я такой ошибки не допущу». А ещё Сугавара говорит: «И если бы не Даичи, я был бы мёртв». Даичи остаётся для Тсукишимы загадкой просто потому, что доверие Карасуно к нему основывается не на прошлом, которое у Даичи наверняка есть, иначе откуда бы такой профессионализм в обращении с мачете и травматом? Нет, Даичи доверяют командование, потому что никто, кроме него, не может управиться с этим балаганом. Никто не ободряет после миссии, на которой они потеряли ещё одного безымянного для Тсукишимы бойца, лучше, чем Даичи, никто не знает сильные и слабые стороны команды лучше, чем Даичи, даже сама команда, и никто не справляется с давлением апокалипсиса лучше, чем Даичи. Потому что остальная команда представляет собой воронье гнездо в полном смысле этого слова — и Тсукишима, живя с ними, напряжённо думает, что он, слава тем богам, которые ещё остались, хотя бы нормальный. Потому что Танака и Нишиноя абсолютно неуправляемые — настолько, что с ними отказывается связываться даже местный врач Энношита; для Кагеямы ослушаться прямого приказа — величайшее удовольствие (Тсукишима не понимает, как это бесит других, пока сам не видит своими глазами), а увязавшийся за ним рыжий идиот Хината годится только на роль приманки для заражённых. Остальных Тсукишима даже в лицо не запоминает — незачем. Они всё равно умирают. На всяком новом складе Карасуно (старые непременно разрушаются, и Даичи отдаёт приказ о смене места дислокации примерно раз в пару месяцев) образуется кладбище — от пяти до двадцати кривых деревянных крестов, на каждом из которых выстругано чьё-то имя. Крестами обычно занимается тот, кто был к мертвецу ближе всех, что странно, думает Тсукишима, вороньё ведь слетается на падаль. Он помнит изрезанные пальцы Нишинои, который полвечера провёл над крестом, выстругивая имя Асахи и глотая собственные слёзы, пока Танака хлопал его по плечу; помнит Сугавару и Даичи, которые с особой бережливостью обвязывали верёвками крест Киёко — единственной девчонки, не считая худенькой Ячи и сестры того рыжего, которую Карасуно вообще приняли в свой лагерь; Тсукишима помнит даже Энношиту и два его креста, но не помнит имён. Сам Тсукишима выстругивает крест лишь однажды — просто потому что чувствует, что должен это сделать. А потом Хината получает от него битой по рёбрам за вопрос о том, кто такой Ямагучи и почему это Тсукишима переводит дерево на тех, кого даже в команде не было. Тсукишима не приживается в Карасуно и знает об этом, но уйти куда-то не может физически. Потому что ему совершенно некуда идти. Карасуно дают ему иллюзию какой-то деятельности: они наведываются в Сендай поодиночке и по двое, патрулируют местность, стоят в ночном карауле, охраняют провизию, вызволяют чудом выживших почти за три года — таких хорошо если за всё это время набралось с десяток, и хотя бы один ещё жив. В Карасуно Тсукишима живёт, а не существует, или ему хочется в это верить — ему вообще во многое хочется верить. Например, в то, что в его восемнадцатый день рождения что-то изменится, и к границам склада Карасуно подступит человек — беженец или выживший, только пусть у него будет чёрный вихор на голове, неприличная ухмылка извращенца и запах сигарет, который чувствуется за милю. Вместо этого Тсукишима получает от Сугавары на руки тряпку и смотрит, как он лучезарно улыбается: — Сегодня твоя очередь мыть полы. Тсукишима не возражает. Тсукишиме плевать. Что тряпка, что меч, что пистолет, он придумает с десяток способов оборвать человеку жизнь с тем, что есть у него в руках. У него было откуда учиться. Тсукишима молча возвращается к койкам — начать и закончить можно углом Хинаты, там всегда такой бардак, словно он по ночам таскает сухпайки. Кагеяма, чистящий свою снайперскую винтовку, кривит губы в мерзкой улыбке, но ничего не говорит, и Тсукишима цокает языком: — Опять будешь сидеть в кустах и следить, как остальные делают всю работу за тебя, Король? Кагеяма смотрит на свою винтовку с сожалением — будто понимает, что его заставят ответить за пулю, которую он пустит в Тсукишиму. — По крайней мере, я не мою полы, — находится с ответом он спустя полсекунды. — Подумаешь, достижение. — А ещё я умею обращаться со снайперской винтовкой. — И это твой единственный талант, — едко ухмыляется Тсукишима, — потому что я умею обращаться со всем остальным. Кагеяма поднимается на ноги. Тсукишиму всегда немного радует тот факт, что он возвышается над Кагеямой на полголовы, и тот, что он спит на нижнем этаже их двухъярусной койки, а вот не радует — то, что у них, помимо команды, вообще есть что-то общее. И это общее — талант. В плане выживания Кагеяма идёт ещё дальше, и наверняка по головам, если не брезгует, и Тсукишима не знает, кто учил его такой жестокости, и не уверен, что вообще хочет знать. И вот ещё одна общая черта — оба в итоге остаются без учителей. Тсукишима восстанавливает уже размытый портрет Куроо в своей голове в тот же момент, как Кагеяма извлекает из-под подушки пачку сигарет и бросает на матрас. — Может, и умеешь, — кивает Кагеяма, пока Тсукишима с каменным лицом разглядывает мозолящую глаза марку, — но я хотя бы не ворую чужой провиант без разрешения. Тсукишиму прорывает на зловредный смешок: — Сигареты не провиант. И уж точно не чужой, а мой. — Да? — Кагеяма склоняет голову набок. — Тогда, может, я отдам это Суге-сану? Заодно скажу, что ты куришь. — Не говори о том, чего не знаешь, ладно? Я не курю. Можешь отдать это Сугаваре, или бросить в костёр, или потушить об голову какого-нибудь заражённого, которого трусливо завалишь из своих кустов с игрушками для тех, кто хочет переждать апокалипсис где-нибудь за прицелом снайперки… Мне плевать, — Тсукишима демонстративно пожимает плечами. Горло у него сухо и нещадно дерёт, слова выходят хриплыми и скрипучими. — А теперь отойди, я хочу покончить с этим до обеда. Кагеяма хмыкает ему в спину, когда Тсукишима проходит мимо: — Если не куришь, то что тогда? Просто пялишься на них? — Не твоё дело. И Тсукишима, уже не глядя в сторону валяющейся в одеялах пачки сигарет, шмякает сырую тряпку об пол в углу кровати Хинаты. Слышны шаги — Кагеяма молча уходит, и Тсукишима рад, что у него есть пара минут в одиночестве. Три года назад он не так представлял себе свой день рождения. Три года назад он вообще не думал, что потеряет всё: сначала родителей, потом брата, потом лучшего друга, потом единственного близкого человека, который у него был. Тсукишима не питает по поводу Куроо иллюзий: он бросил его, потому что знал, что Тсукишима выживет, вот и всё, и Тсукишима сам доказал, что его, Куроо, главная слабость кроётся в нём же, а от слабостей положено избавляться. Тсукишима не питает иллюзий, поэтому понимает, что Куроо либо с Фукуродани, либо мёртв, и смиряется с мыслью, что, скорее всего, никогда не узнает правды. А сигареты — просто чтобы чувствовать себя в безопасности. Тсукишиме кажется, что этим никотиновым дымом пропитана вся его одежда, каждый волос на теле, что он влез под кожу, въелся туда, как вирус, и единственное лекарство от него — новая сигарета. Тсукишима не думает, что ему ещё можно помочь, этот запах и потребность в нём — уже клиника. Такая же, как потребность в мёртвом для него Куроо Тетсуро. Тсукишима думает о том, что если через неделю Куроо внезапно не объявится в его жизни, то он выстругает ему второй крест и забьёт Хинату насмерть, если тот хотя бы заикнётся. У Тсукишимы свои мертвецы за спиной, у каждого из них, так что каждый имеет право на крест и грустную историю, только можно Тсукишима не будет её рассказывать? — Тяжёлые, — говорит кто-то ему на ухо — и на кровать, под которой Тсукишима моет, приземляется тело. Армейские ботинки проходятся по свежевымытому полу, и Тсукишима скрежещет зубами, но говорить ничего не осмеливается. — Что тяжёлое? — вместо этого спрашивает он Сугавару. Тот улыбается ему, сидя на кровати с тонким фильтром в зубах: — Сигареты тяжёлые. Слишком, — он чиркает спичками, коротко жмурится над кончиком сигареты, явно вспоминая правило о запрете курения в помещениях, которое сам же и установил, но потом делает глубокую затяжку и поясняет: — У меня другие, такие не в моём вкусе. Но если тебе легче… Вот, держи. Он бросает Тсукишиме смятую пачку. Тсукишима смотрит на неё растерянно и спрашивает скорее у неё, чем у Сугавары: — И зачем она мне? — Тебе нужнее. — Вы даже не будете отчитывать? — Апокалипсис на дворе, — Сугавара улыбается, выдыхая светлое облачко дыма вверх, к зарешечённым окошкам под потолком склада, — сигареты — способ получше, чем… куча других. Если хочешь себя убивать, осознавай, что делаешь, так что на здоровье. Я приветствую любого рода стремления скрасить наши серые жизни в подобных условиях. Но Даичи, — Сугавара внезапно серьёзнеет, — знать ни к чему. Ладно? Тсукишима натянуто кивает: — Ладно. Он не может взять в толк, чего Сугавара хочет — помимо возвращения сигарет, которые всё равно бесполезны. Сугавара просто не спешит уходить, сидит на кровати, под которой Тсукишима только что помыл, и расслабленно курит в потолок. Вдоль коек ползёт вкрадчивый аромат ментола — у сигарет Куроо запах не такой, Тсукишима знает, потому что поджигает их и смотрит, как они тлеют у него в пальцах. — Но ты не куришь, — вдруг расслабленно замечает Сугавара. — С чего вы взяли? — С того, что я ни разу не видел, — плечи Сугавары изображают мягкую волну. Он целиком, от макушки до пяток, производит впечатление мягкотелого человека, он является полной противоположностью Акааши: если Акааши выглядит опасным и опасен на самом деле, то при взгляде на Сугавару в жизни не подумаешь, что он сначала выстрелит, если подойдёшь со спины, а потом уже озаботится тем, кто это вообще был. Для Сугавары нет разницы — свой или чужой, заражённый или здоровый. Тот, кто должен быть мёртв, умрёт, и Тсукишима порой задумывается, как Сугавара определяет для себя эту грань и как он спит по ночам. Как они все спят. У него вот без кошмаров всё равно не получается. — Не курю, — соглашается он, — это… просто напоминает мне об одном человеке. Можно домыть полы? — Ценю твоё трудолюбие, — понимающе кивает Сугавара, а улыбается ещё более понимающе: — Куроо? Его имя застревает у Тсукишимы в горле плотным комком из пыли и никотинового дыма — не выкашлять, не проглотить, просто молча смотреть, как губы Сугавары складываются в это лёгкое «Куроо», будто это так просто — взять и сказать. Комбинация из пяти букв, которая одним своим существованием проворачивает ржавый нож у Тсукишимы под рёбрами и вспарывает какой-нибудь жизненно важный орган. — Да, — сипит Тсукишима, отворачиваясь. — Извините. Я хочу домыть полы. — Как думаешь, — словно не замечает Сугавара, — почему он ушёл? — Потому что я его слабое место, — слюна, собирающаяся под языком, неприятно горчит — неужели сигаретным дымом? — Он убедился, что я могу справиться сам, и ушёл, потому что подставляется рядом со мной. Потому что моя жизнь ему была дороже своей, и он этого боялся. Потому что он не обязан был якшаться со мной, наконец. И потому что я ему одно большое никто. Тсукишима давит слова из себя через силу, просто чтобы Сугавара не признал его слабым, а отворачивается, чтобы он не увидел, как кривятся губы от проворачивающегося ножа в груди. Возможно, когда-то раньше там было сердце, но теперь у Тсукишимы чувство, будто его вырвали (дней так восемьсот пятнадцать назад), а теперь Сугавара давит на гниющие ошмётки раны с особым садистским старанием. Тсукишиме не нравится. Тсукишиме вообще многое в его жизни не нравится. — А ты не думал о других вариантах? — слышится за спиной, и Тсукишима ломает губы: — Не о чем здесь думать. — Ладно, — Сугавара как будто даже не огорчается. Он поднимается с койки — Тсукишима слышит натужный скрип ржавых пружин — и, останавливаясь над Тсукишимой, дружелюбно говорит: — Тогда вот что: завтра мы идём на юг, взглянем, что там творится. Вернёмся через неделю-другую. Даичи назначил меня главным, а я хотел бы взять тебя. Кажется, чем дольше вы с Кагеямой в одном помещении, тем больше вероятность того, что однажды здесь всё взорвётся, — Сугавара усмехается, но, кажется, его это не особо веселит. — Как ты на это смотришь? — А Кагеяма тоже идёт? — заносчиво — пожалуй, даже слишком — интересуется Тсукишима. — Это как-то повлияет на твоё решение? — Нет, — Тсукишима кривится. — Я устал торчать взаперти и выходить только на патруль. Записывайте. — Так и знал, — Сугавара, кажется, улыбается и добавляет: — Да, он идёт. Поэтому для вас действует одно условие: малейшая ссора — и я отбираю ваш провиант и оружие и пешком отправляю обратно в лагерь. Договорились? Тсукишима кусает губу и траурно хмыкает в знак согласия. Сугавара напоследок хлопает его по плечу: — Чудесно. С днём рождения, Кей. И уходит. Тсукишима смотрит на свою тряпку, от холода которой давно немеют пальцы, и медленно пытается понять, когда в последний раз Сугавара называл его «Кей». И напрашивается единственно верный ответ — никогда.