Как будто не настанет завтра

Идти в одной группе с Кагеямой Тсукишиме не впервой, но в этот раз выходит сложнее. Уставшая от перепалок команда — плохая команда, и Сугавара это понимает, потому что даже у него на третий день лопается терпение выговаривать им за молчаливые и полные взаимной ненависти взгляды — а ещё за «Передай воды, Король» и выражение лица Кагеямы, который протягивает бутылку с таким видом, словно желает Тсукишиме заразиться из неё. И заразиться желательно быстро и на месте, чтобы Кагеяма мог лично его пристрелить. Путешествовать с Карасуно Тсукишиме тоже не впервой. Они как кочевники — их бросает туда-сюда по северным префектурам Хонсю, и в каждой из них Даичи умудряется найти безопасное место (читать как военный склад, в точности похожий на предыдущий). Они по возможности зачищают территории, освобождают выживших, но их с каждой вылазкой всё меньше и меньше: с апокалипсиса проходит три года, если кто и выжил, он нашёл себе укрытие. Остаются только самые отчаянные, те, которым просто не повезло, и такие, как сами Карасуно — группировки без особой цели и утопической мечты, как было в Фукуродани. Однажды Тсукишима рискнул спросить у Даичи про лекарство и получил вполне односложное: — Мы стараемся выживать, а не повторять то, из-за чего всё это началось. Мы военные, а не учёные, и мы будем делать то, для чего нужны военные, — воевать. Кредо мрачноватое, но Тсукишиме нравится. С оружием в руках он чувствует себя куда комфортнее, чем с лопатой или тяпкой, которой при Акааши ворошил грядки моркови. Он вспоминает Фукуродани пару раз за эти дни в дороге, думает — о том, не развалился ли ещё их город, был ли там Куроо после того, как бросил Тсукишиму. Может, они все сейчас там. Может, Тсукишиме стоит попробовать нанести туда визит. Чем дольше он так думает на своих ночных дежурствах, тем более здравой ему кажется эта идея. До запада он доберётся — он ведь не первый день выживает в одиночку. Он выкрадет рацию, настроит её на нужную частоту, потому что видел, как Куроо это делает. Он знает, какие хлебные крошки оставляет Бокуто и как по ним ориентироваться, он уверен, что… — На том здании красный флаг, — говорит Сугавара на третий день пути. И это путает Тсукишиме все карты. Они стоят на каком-то холме где-то на востоке префектуры Фукусима. В лицо Сугаваре бьёт заходящее солнце, он прикрывается шейным платком и щурится, подведя ко лбу тыльную сторону ладони. Тсукишима подбирается к нему ближе, поправляет очки на носу и кивает: — Красный. Немного рваный. Похож на кусок чьей-то футболки. — Люди? — возбуждённо спрашивает за их спинами Хината, о существовании которого Тсукишима уже успевает забыть. — Мы пойдём туда? Их надо проверить! Это может быть сигнал, что там кто-то есть… Сугавара кусает губу. — Или это ловушка, чтобы заманивать внутрь выживших и красть у них припасы, — резонно предполагает он. — Суга-сан, ну кто будет проворачивать такое здесь? Ближе подходит Нишиноя. Тсукишима смотрит на тыловые остатки их группы, плетущиеся дальше: Кагеяма с извечной снайперкой на плече и Танака с битой и увесистым рюкзаком припасов. Хината таращится на флаг, бодро развевающийся на спутниковой антенне одного из маленьких жилых домишек на отшибе большого города, Нишиноя перезаряжает пистолет, считая патроны в магазине, и подтверждает своё мнение простым: — Это же Фукусима, здесь поблизости даже крупных железнодорожных узлов нет, мы прошли последний ещё позавчера. — А даже если это ловушка, — добавляет Тсукишима, которому попросту интересно знать о происхождении подвешенной на спутниковой антенне рваной футболки, — у нас куча оружия. И профессионал, который выносит кроликов с девятисот метров, — он недобро косится в сторону Кагеямы, и тот будто слышит, что говорят о нём: хмурится. — Предлагаю пойти и взглянуть. — У нас тут не демократия, — улыбается Сугавара, и это та категория улыбок, которая означает что-то нехорошее при попытке возразить. Обычно нож между рёбер. — Мы не знаем, сколько их там и каким оружием располагают они — возможно, нас подстрелят раньше, чем мы приблизимся. Мы всё равно идём в том направлении, но сделаем лишний крюк, так что к дому даже не приближаться. Если увижу, что Кагеяма налаживает прицел, Тсукишима — ты ответственен за то, чтобы его стукнуть. Тсукишима, пусть и разочарован, не удерживается от хмыканья: — Обязательно. Нишиноя с Хинатой ворчат, но без пререканий слушается каждый, и дом они обходят. Тсукишима потом видит, как часто Хината оборачивается, пока флаг не скрывается за деревьями, но буквально через пару километров на горизонте среди полей, по которым их ведёт Сугавара, появляется новый. — Да он здесь не один! — присвистывает Танака, хлопая битой по ладони. — Суга-сан, этот тоже обойдём? Сугавара поджимает губы. Когда что-то идёт не по его плану — он всегда поджимает губы. — Да, — недовольно отвечает он. Хината робко стучит по его плечу пальцами: — И эти тоже? На «эти», кажется, все слышат, как падает сердце Сугавары. За полями открывается вид на небольшую деревушку, похожую на рыбацкую, если бы в этом районе была река. И на каждом доме — по развевающейся красной тряпке. — Вот туда, — говорит Сугавара, тыкая пальцем на деревню, — мы точно соваться не будем. — Мы потратили полдня на крюк, — ноет Нишиноя за его спиной, — ещё утром, когда вам показалось, что переходить реку вброд слишком опасно! А на обход этой деревни мы потратим ещё несколько часов! Нам придётся остановиться где-то на ночь, солнце уже заходит, а дальше двигаться небезопасно… — Нишиноя, — обрывает его Сугавара, и тот затыкается. Несколько долгих секунд Сугавара в молчании созерцает «меченую» деревушку, подёргивая свои перчатки за пальцы, а затем сдаётся и вздыхает: — Ладно, идём в лес. Подыщем удобную точку для того, чтобы мы видели всех, но никто не видел нас. Потом установим очерёдность караула. Замечаете что-то странное — сначала будите меня, потом стреляете. Всем ясно? — Да, Суга-сан, — бормочут остальные. Тсукишима слышит, как топающий и сопящий, как паровоз, Хината полушёпотом жалуется Кагеяме, к которому с самого начала прилип пиявкой, на характер, строгость, мнительность и непреклонность Суги-сана, который вроде бы улыбается, но ткнёт тебя штыком под рёбра, если понадобится. Тсукишиме кажется, что он понимает причины такого поведения: однажды Сугаваре уже пришлось потерять свою группу, ему не нужны лишние жертвы. Особенно сейчас, на миссии Карасуно, особенно когда Даичи поставил его главным. Он лучше трижды предохранится и поостережётся, чем потом будет выстругивать ещё один крест. И в этом Тсукишима, как ему ни любопытно, с ним согласен. Они втягиваются в лесок, забредают поглубже в чащу, чтобы из деревни не было видно, и разбивают лагерь на одной из полян. Первым на дежурство Сугавара назначает Танаку, потом — Кагеяму, потом — Тсукишиму, и все трое согласно кивают. Тсукишима проглатывает свой скудный ужин, не жалуясь и не участвуя в общих разговорах; только слушает, как Нишиноя и Танака делают ставки на то, что за любители красного цвета живут в этой деревне. И пока они сходятся на том, что это тореадоры, Тсукишима ворочается в своём спальнике и мучительно вспоминает слова Куроо о том, что ему всегда нравился красный. Наверное, именно поэтому ему нужно в ту деревню: чувство того, что там что-то, связанное с Куроо хоть каплю, его не оставляет. Хотя Тсукишима прекрасно понимает наивность этого чувства. Поэтому он ограничивается тем, что, когда недовольный Кагеяма поднимает его на дежурство, достаёт из кармана помятую пачку сигарет и щёлкает зажигалкой из рюкзака Танаки. Тсукишима пристраивается на земле у шероховатого ствола одного из деревьев, кладёт рядом свой пистолет и поднимает руку с мерцающим на конце сигареты огоньком. Запах от сигареты поднимается родной, но уже какой-то призрачный; Тсукишима даже не уверен, пахло ли от Куроо именно так и та ли это марка. Он не помнит лица Куроо, хотя раньше по памяти мог его нарисовать, не помнит цвета его глаз, хотя тысячу раз в них смотрел, и не помнит тембр голоса, хотя слушал только его. Зато помнит никотиновый дым, вырывающийся из согнутых в ухмылке губ, и помнит саму ухмылку, словно приклеенную к размытому лицу, помнит чёрный вихор жёстких волос, помнит сильные руки, хлопавшие его по плечам и ворошившие светлую макушку. Помнит, как Куроо говорил «Тсукки» и хмыкал в ответ на обиженные фырканья. Помнит последние сказанные ему слова: «Ну и куда я без тебя, заноза». «Ты знал, куда, — думает Тсукишима, глядя на тлеющую в пальцах сигарету. Он мерно вздыхает дым, которым забиваются ноздри. — Мог бы и мне сказать для разнообразия. Не думай, что я успокоюсь, пока не найду либо тебя, либо твоё мёртвое тело. Это я тебе, Куроо, обещаю». — Так и знал, что ты на них пялишься, — слышится мрачный голос из одного из спальников. Рука Тсукишимы дёргается — тянется к пистолету, и лишь потом он понимает, что Кагеяма не спит. Выглядывает из-под одеяла, сверкая тёмными синими глазами в свете тлеющих угольков костра, и припечатывает: — Псих. — Король, — поднимает Тсукишима бровь в ответ. Соревноваться в оскорблениях ему не нравится, но Кагеяма начинает первый — два года назад, подставивший всю группу из-за своего эгоизма. И Тсукишима был не первым, кто начал звать его Королём — мнительным и деспотичным. Он рассчитывает, что на этом их разговор закончится, но Кагеяма не отстаёт: — Ну и зачем ты это делаешь? — Почему бы тебе не лечь спать? — Почему бы тебе не перестать отвечать вопросом на вопрос? — Почему бы тебе… о, да заткнись, — Тсукишима раздражённо морщится и потирает переносицу. Сигарета осыпается в руках пеплом, и Тсукишима критически смотрит на неё: почти догорела. Огонёк подкрадывается к фильтру, который сжимают мозолистые пальцы, а Тсукишима даже не помнит, когда впервые обнаружил у себя мозоли от вечного оружия в руках. До Карасуно или после? С Куроо или уже без него? — Ты странный, — прямо говорит Кагеяма. — Появился неизвестно откуда с тем вихрастым… Тсукишима поджимает губы. Куроо и их первая встреча — приём запрещённый, как удар в пах в каратэ — низко, больно и позорно. Тсукишима не хочет слушать, но слушает и, что самое неприятное, слышит. — …потом свалил, а потом вернулся уже без него, — продолжает Кагеяма. — Ты и в первый раз был не подарок, а с тех пор, как объявился в Карасуно, так и вовсе никого к себе не подпускаешь. — Извини, мне начать с тебя? — ядовито интересуется Тсукишима. — Иди сюда, я с радостью тебя обниму. «Ладонями об горло, пока не перестанешь дёргаться». Тсукишима сам содрогается от этой мысли — Кагеяма пусть и заноза почище самого Тсукишимы, но желать ему смерти… Нет, Тсукишима не хочет, чтобы он умирал, иначе кого ему бесить и доставать? Тсукишима не хочет, чтобы умирал хоть кто-то из Карасуно. Они ведь… как это там называется — семья? Группа? Община? Стая ворон, которые делят куски мёртвой добычи? — Я тебе не нравлюсь, — изрекает глубокую мысль Кагеяма. — Мне никто не нравится. Почему ты должен быть исключением? — Ты слушаешь Сугу-сана. — Потому что он больше знает, — Тсукишима загибает пальцы, — потому что он сильный и потому что спасал мне жизнь. Ты не подходишь ни под один из этих пунктов. Кагеяма будто не слышит — у него в голове как будто список из претензий к Тсукишиме, который ему позарез нужно зачитать вслух. Посреди ночного леса. На дежурстве Тсукишимы. В полумиле от людской деревни. — Ты слушал того парня, с которым был два года назад. — Потому что он тоже подходил под все пункты, — Тсукишима чувствует непреодолимое желание закатить глаза — желательно так, чтобы увидеть заднюю стенку глазницы и больше никогда не смотреть на Кагеяму. — Я вот чего не понимаю, тебе доставляет удовольствие лезть в чужие дела и ковырять мои внутренности палкой? Кагеяма молчит. Вопрос для него, видимо, провокационный, и Тсукишиме даже интересно, не подбил ли его Хината к этому разговору — Кагеяма слегка наивен и на некоторые вещи смотрит абсолютно так же, как этот рыжий идиот, но даже ему хватило бы ума не расспрашивать Тсукишиму о вещах, которые он попросту не хочет вспоминать. Это всё равно что спросить у Гитлера, почему он не попробовал рисовать вместо того, чтобы нападать на Польшу, — бесполезно и глупо, а Польша всё равно будет захвачена. Наконец Кагеяма ворочается по сторонам, очевидно, проверяя, спят ли остальные, и прямо говорит: — Ты хочешь в деревню. Тсукишима моргает. Это не вопрос, а утверждение. — И что? — наконец говорит он, уверенный, что это нельзя расценить как однозначно положительный или отрицательный ответ. Кагеяма медленно поднимается из спальника на локтях: — Можем выйти из леса и спуститься с холма. Понаблюдать. Если там враги, мы уйдём, если этим людям всё равно — значит, они не представляют опасности. Никто бы не стал вывешивать флаги на всеобщее обозрение, чтобы привлекать внимание мародёров и бандитов. Тсукишима непроизвольно кивает: в словах Кагеямы есть определённая логика, но: — Суга-сан поставил меня дежурить возле лагеря. И я буду дежурить до утра. Если ты захочешь идти — иди, я не стану тебя останавливать и притворюсь, что смотрел в другую сторону. Но подбивать на это меня не надо. — С чего такая щедрость? — Я исполняю приказ, — жмёт плечами Тсукишима, — а не служу тебе нянькой. К тому же, — он не удерживается от нотки мстительности в голосе, — я очень хочу посмотреть на твоё лицо, когда Суга-сан тебя поймает. Кагеяма медленно выбирается из спальника. Тсукишима наблюдает за ним скептически, но лишь до тех пор, пока не осознаёт, что Кагеяма, во-первых, полностью одет и экипирован и, во-вторых, держит в руках свой пистолет. — О боже, — шепчет он, — да ты спятил. — Смотри в другую сторону, — любезно советует Кагеяма. — Ты же обещал. — Ты придурок, — сообщает ему (шипит в спину рассерженной змеёй) Тсукишима. — Ты полный идиот! — Кагеяма хмуро смотрит на него, а потом поворачивается в сторону тропинки к деревне. — Я могу разбудить старших, — не сдаётся Тсукишима, глядя вслед его исчезающей среди деревьев спине. Кажется, Кагеяма показывает ему средний палец. Тсукишима ещё пару секунд смотрит на то, как он скрывается среди бурелома, сливаясь с тенью. Ночь выдаётся безлунная и не охотливая до звёзд, небо затянуто почти прозрачными облаками, так что Тсукишиме приходится напрягать и без того слабое зрение. Наконец он сдаётся: рывком поднимается на ноги (сигарета падает в траву, и Тсукишима притаптывает её ботинком) и на ощупь толкает спальник Хинаты. — Сиди здесь, — свистящим шёпотом приказывает он ворочающемуся под одеялом рыжему комку, — и охраняй. Я за твоим долбанутым другом. Что скажет Суга-сан, когда узнает, что он потерял кого-то из команды? Отправит обоих домой и хорошо, если не пристрелит по дороге. Поэтому Тсукишима хотя бы проследит за тем, чтобы Кагеяма не вляпался в неприятности. И, может быть, одним глазом посмотрит на эту чёртову деревню. — Тсукишима? — шёпотом спрашивает Хината, продирая глаза. — Ты это куда? — Кагеяма сбежал, — бесстрастно просвещает его Тсукишима, — я за ним. На тебе охрана лагеря. Скажешь Суге-сану — и он узнает, кто ворует дополнительные сухпайки. — О нет, — бормочет Хината, у которого сна уже ни в одном глазу, — только не это! — Именно это. — У меня растущий организм, мне нужно больше есть! Ты не можешь меня в этом попрекать! Тсукишима критически смотрит на подскочившего Хинату, вздыхает: — Ну, да. Сделай милость, не вырубись до нашего возвращения, — и собирается уже уйти, когда Хината хватает его за штанину. — Верни Кагеяму, — серьёзно говорит он. Ни следа улыбки или сонливости, только убийственная мрачность и лёгкий… Тсукишима даже хмурится. Страх? Он говорит только: — Ну, это уже как получится, — мстительно улыбается напоследок и, подхватывая собственный пистолет, разворачивается к бурелому. Кагеяму он нагоняет буквально через несколько минут, ориентируясь по сломанным ветвям, шорохам и стуку впереди, а ещё по бледному лучу электрического фонарика — такой есть только у Сугавары и Танаки, остальным иметь не разрешено из-за того, что батарейки добывать становится всё сложнее, а имеющиеся у них бензогенераторы уже давно дышат на ладан. Стало быть, Кагеяма украл у старших фонарик. Тсукишиме от злости на него сводит зубы. Он продирается сквозь ветви всё дальше, пока наконец не хватает Кагеяму за рукав его высокого джемпера и не цедит на ухо: — Идиот! — А ты пошёл за мной, — поднимает бровь Кагеяма в ответ. Он будто только и ждал, пока Тсукишима его нагонит. — Кто из нас больший идиот? Тсукишима складывает руки на груди. От вида Кагеямы его мутит, но он делает попытку по-человечески попросить: — Поверни обратно, пока нас обоих не поймали, ладно? — Ты даже не взглянешь? — Кагеяма кивает за спину Тсукишимы — и тот, разворачиваясь, понимает, что деревья редеют, а лес уступает место той долине, в которой лежит деревня. Тсукишима секунду смотрит на неё сквозь ветви. Затем поджимает губы, показывая, как не одобряет всю эту затею в целом и Кагеяму в частности, а потом отрывисто говорит: — Две минуты. На дольше Хинату не хватит, он вырубится, а я не хочу оставлять лагерь без охраны. — Ты оставил караулить Хинату? — шипит Кагеяма. — А ты ломанулся в лес! Кто из нас тупее? Кагеяма пфыкает, но первый разворачивается в сторону деревни. Тсукишима, бормоча себе под нос оскорбления, плетётся за ним с пистолетом наготове. Фонарик Кагеяма выключает, когда они минуют последние деревья, и дальше им приходится продвигаться почти в темноте. Почти — потому что глаза Тсукишимы привыкают к скудному освещению и потому что в деревне… — Свет горит, — Кагеяма облизывает губы, замирая на склоне холма, затем ложится к земле — продолжает щуриться в темноту. — И я вижу людей. Они патрулируют. — Оружие? — спрашивает Тсукишима, проклиная своё зрение. Что в очках, что без них — на дальнем расстоянии перед ним пляшут цветные пятна. Кагеяма качает головой: — Кажется, вооружены. Все мужчины. Ты правда не видишь? — Смотри давай, — вместо ответа обрубает Тсукишима, озираясь по сторонам. Из леса под его взглядом взмывает стайка птиц, и Тсукишима задумчиво кивает на следующее: — Человек пять караулят на улице. Больше не видно. Думаешь, они настроены мирно? — Вряд ли, если у них оружие, — Тсукишима цокает языком. — Насмотрелся? Пойдём. Пусть себе живут, общины долго не держатся. Самые опасные места после апокалипсиса — лагеря выживших. Кагеяма внимательно смотрит на него: — Это тебе твой вихрастый сказал? — Он не мой, — устало закатывает глаза Тсукишима, — и он не вихрастый. И если ты ещё раз скажешь о нём хоть слово, клянусь, я вырву твой язык и засуну тебе в… — Потише, — шикает на него Кагеяма, награждая тычком в плечо, и Тсукишима вскидывается: — Тогда веди себя нормально, а не как последний идиот! И не указывай мне, Коро… Он осекается. Фокус в его глазах впервые смещается с недовольного лица Кагеямы на деревню — и он видит. Он не помнит эти дома. Не помнит эту местность. Более того, он уверен, что никогда не проходил через эту деревню дальше. Но он помнит рисунки, помнит бесчисленные штрихи углём по бетонным стенам, заборам и дверям, помнит задумчиво рассматривающего свои произведения искусства Куроо Тетсуро и помнит последнее из них — прощальный подарок, одноглазый кот на стене заброшенной недостройки, в которой они два года назад в последний раз ночевали вместе. И на одном из деревенских домов нарисован точно такой же. Тсукишима даже щиплет себя, чтобы убедиться. Больно. Промаргивается — кот не исчезает. Угольные росчерки весело смотрят на него, усы и шерсть топорщатся кверху, один глаз будто поблёскивает в темноте деревенских огней, а на втором чёрная пиратская повязка. Кот. Одноглазый. Кот Куроо. Его метка. А раз метка его, значит здесь безопасно. Меткам Куроо Тсукишима верит даже больше, чем самому себе. Он поднимается на деревянных ногах, которые будто наливаются свинцом, делает осторожный шаг — и Кагеяма хватает его за штанину: — Спятил? Нас сейчас увидят!.. Тсукишима его не слышит, Тсукишиме плевать; часто моргая от недоверия, он вырывается из чужой хватки, ногой отпинывая Кагеяму в сторону, а затем — бросается бежать. К деревне. К чёртовому одноглазому коту. Он поступает глупо, опрометчиво, безрассудно, непредусмотрительно, и сам понимает это, но физически не может себя удержать. Куроо бледным призраком преследовал его все эти два года и теперь, когда Тсукишима натыкается на что-то знакомое, что-то родное, не может так просто исчезнуть. Куроо должен быть здесь, Куроо будет здесь, потому что никто, кроме них двоих, не знает про эти чёртовы метки, никто, кроме Куроо Тетсуро, не мог оставить её здесь, среди меченных красными флагами домов. Всё это — один большой сигнальный маяк для Тсукишимы, и он должен был догадаться сразу, должен был!.. Тсукишиме сводит зубы от бессилия, а кулак чешется от фантомного удара, когда он представляет, как от души врежет Куроо за то, что он его бросил. Тсукишима представляет, что ему скажет, какие потоки жёлчи выплеснет из себя за два года удержания — Куроо такое и в худшем кошмаре не снилось. Тсукишима представляет, как Куроо взглянет на него, как увидит выросшего из него за два года не мальца и не сопляка, а члена Карасуно, такого же армейца, как сам Куроо, и где-то на задворках пыльных остатков души Тсукишимы ворочается гордость — он покажет Куроо, покажет всё, чему он научился без него, выплюнет ему в лицо, а потом — может быть, только потом — простит. Увидит эту больную ухмылку, услышит прокуренный голос, заглянет в чёртовы кошачьи глаза, которых не видел два долгих года. Тсукишима представляет всё это, пока бежит до деревни через открытое поле, и лишь у самых домов все его представления и мысли рассыпаются в прах — он напарывается грудью прямо на чужое ружьё. — Так, — цокает языком парень, который Тсукишиме до этой самой груди даже не достаёт, а ружьё от рукояти до дула будет в два раза больше него самого, — и кто тут у нас? Тсукишима застывает. Смотрит в лицо этому парню — светло-русые волосы, грозно насупленные тонкие брови, почти мальчишеский вид, но на лбу залегли складки почти старческой серьёзности, а руки держат ружьё так уверенно, будто оно растёт прямо из пальцев. Тсукишима уравнивает темп собственного сердцебиения, старается говорить ровно и без запинки: — Меня зовут Тсукишима, из Карасуно. Здесь должен быть мой… — он кривит губы, думая, каким правильным и точно характеризующим ситуацию словом описать Куроо («добрый друг» или «подонок без чувства морали»), но парень не даёт ему договорить — с явным удивлением переспрашивает: — Карасуно? Так ты вороньё, — он опускает ружьё и хмыкает: — Один? Тсукишима медлит. Кагеяма остаётся там, за холмом: предпочитает не рисковать и не подставлять свою шкуру, Тсукишима на его месте сделал бы то же самое. Может, он вернулся в лагерь и доложил Сугаваре, может, наблюдает. А значит: — Один, — кивает Тсукишима. — Откуда вы о нас знаете? — Пару раз разминались, — парень, кажется, расслабляется, но не до конца: ружьё не опускает совсем, делает пару шагов назад, чтобы оружие было сложнее выбить, на Тсукишиму снизу вверх поглядывает насторожённо. — И что ты делаешь здесь один? Ищешь своего кого-то там? Тсукишима не отвечает. Над головой парня, аккурат на похожем на военный штаб здании с одноглазым котом, развевается красная футболка, у самого парня военный жилет с набитыми карманами, пистолет на поясе вдобавок к ружью, штык-нож, фонарик и мачете. И Тсукишима внезапно понимает: — Вы Некома. — О, так и ты слышал о нас. Тсукишима чуть не давится воздухом. Некома — группа Куроо, и если они здесь, то и Куроо… — Как тебя зовут? — спрашивают у него, а Тсукишима почти не слышит — кровь приливает к ушам, сердце набирает обороты, кажется, вознамерившись за эту ночь нагнать пару лет простоя. — Если надо, могу назвать своё имя. Я Мориске. Яку Мориске. — Кей, — хрипит тот, — Тсукишима Кей. — Вот как, — поднимает брови Яку. — Тот самый Кей. Тсукишима вздрагивает: — Тот самый?.. Он говорил обо мне? Он… он здесь? Он не верит. Не хочет верить. Но и он, и Яку, кажется, понимают, о ком идёт речь. В груди Тсукишимы один за другим падают тяжёлые камни, давя в мелкую крошку всякие намёки на чувства, он сам себя ненавидит за такую малодушную веру, зачатки которой упрямо душил в себе вот уже два года, а они, удобренные одним угольным рисунком, прорастают за рекордные пару минут. В глазах Яку мелькает узнавание, которое Тсукишиме приносит облегчение пополам с необъяснимой болью, он опускает ружьё, которое упирается дулом в землю, и вдруг обретает вид очень несчастного человека. — Идём, — говорит он, мрачно сдвигая брови, и кивает на то самое здание с одноглазым котом, — поговорим.

***

Дом похож на тот, что был у Бокуто и Акааши: гостиная на первом этаже, смежная со столовой, лестница наверх, однако всё это выглядит не чисто и опрятно, а так, будто в доме живёт десять человек, и все они разведённые холостяки, помешанные на военной амуниции. Столы застелены планами местности с флажками красного цвета, в паре мест на стенах Тсукишима углядывает отверстия от метательных ножей, всюду высятся рюкзаки и форма. Дрожащие огни свечей в комнате, где военными картами устланы все горизонтальные поверхности, освещают ещё одну фигуру, в одиночестве склонившуюся над листом и задумчиво гоняющую по нему красные флажки. Тсукишима на секунду запинается… и втягивает в себя воздух. Не он. — Яку-сан, вы вернулись? — спрашивает эта фигура, вытягиваясь во весь рост, и даже Тсукишима со своим метр девяносто чувствует себя маленьким на фоне этого исполина. — Вы закончили патрулирование на час раньше обычного, или это я просто не заметил? В таком случае я лучше соберусь, раз моя очередь… А это кто? — Лев, — устало обрывает великана Яку, — с патрулированием Тора справится сам. Иди наверх. И без вопросов. Лев топает мимо Тсукишимы, глядя на него с откровенным любопытством, но подчиняется: Тсукишима слышит его звонкие шаги, когда он поднимается по лестнице, затем хлопок двери и только за ним — абсолютную тишину. Яку пересекает комнату, бросает жилет на то кресло, где сидел Лев, а Тсукишиме кивает на диван напротив: — Садись. Это будет надолго. — Объясните, — требует Тсукишима, не утруждая себя выполнением просьбы — или приказа, по тону Яку непонятно. — Откуда вы меня знаете? Он… он ведь был здесь, правда? Сейчас он здесь? Тсукишима не может протолкнуть звук имени Куроо из своей глотки — не может, и всё. Физически. Яку смотрит на него со сведёнными бровями, и теперь Тсукишима, кажется, понимает, откуда у него такие складки на лбу. — Сядь, — повторяет Яку беспрекословным тоном. Тсукишима поджимает губы, но садится, и Яку устало оседает в кресле напротив. А затем говорит чуть более жёстко, чем следовало бы: — Куроо Тетсуро здесь нет. Тсукишиме как будто нож под рёбра загоняют. — Где он? — Он оставил пару распоряжений на особый случай, — тон Яку сквозит неприкрытым скепсисом, — насчёт тебя. Эти нелепые коты — он рисовал их всюду, где мы останавливались… — Плевать я хотел на котов, — выталкивает Тсукишима из сухой глотки, — где Куроо? Яку тяжело смотрит на него. А потом жмёт плечами в каком-то наплевательском жесте: — Я хотел рассказать, но будет лучше, если ты сам увидишь. Тсукишиме это не нравится. У Тсукишимы предательски ёкает сердце, нож скрипит под рёбрами, в сознание закрадывается странная и абсурдная мысль. Но Тсукишима встаёт и покорно идёт за Яку. Они выходят из дома — Яку хватает с собой только свой пистолет — и бредут по главной дороге прочь от скопления домов и света фонариков патрулирующих. Яку уводит его всё дальше в лес, но не туда, где остановились Карасуно, а в противоположную сторону, куда они направлялись. Останавливается у самой опушки, включает фонарик и поводит косым лучом в сторону. Кивает — сухо и безжизненно: — Там. Тсукишима спотыкается — но идёт. Яку остаётся позади. Земля над могилой присыпана ровно, и на ней распускаются пышные кусты колючего можжевельника. Грубо сколоченный из досок крест обвязан простой верёвкой, и поперёк косыми, неровными буквами выведены кандзи имени и фамилии. «Куроо Тетсуро». Тсукишима не понимает, как падает на колени; ноги его попросту не держат. Чувство холодной осенней земли под ногами режет колени, как стеклом, а Тсукишима молча, даже не дыша, смотрит на выструганный крест и пытается понять, когда он успел заснуть, чтобы ему приснился один из худших кошмаров, которые ему за эти годы не раз подкидывало подсознание. Но всё по-настоящему. Холодный воздух дерёт горло по-настоящему, мысли разбегаются в хаотичном смерче по-настоящему, слёзы в глазах скапливаются по-настоящему, и вкус у них тоже — настоящий, солёный, и больно тоже — по-настоящему. Куроо Тетсуро мёртв. Вот его могила — прямо перед ним. Вот крест. Вот можжевельник, осыпающийся над промёрзшей землёй. Тсукишима закрывает глаза. Не надеется на магическое исчезновение, просто так легче — не видеть. Игнорировать. Отогнать от себя и запереть. Потому что нет, этого же не может быть. — Я сам поставил этот чёртов крест, — продирается сквозь вату в ушах чей-то голос, будто подтверждая, что, чёрт возьми, может, и на плечо Тсукишиме ложится сухая, маленькая ладонь Яку. — Кенма хотел, но я не позволил… Кенма и так был сам не свой, ни к чему было… Я знал его дольше всех, так что… — Как, — толкает из глотки Тсукишима, хотя правильнее было бы сказать — выпихивает языком и с кровью продирает сквозь сведённые челюсти, — как он умер? Он не мог умереть. Это же Куроо. Он не мог. Он говорит спокойно — но лишь потому, что до сих пор не верит. Куроо Тетсуро не мог умереть, Куроо Тетсуро не мог позволить себе погибнуть во время апокалипсиса, Куроо Тетсуро не мог бросить здесь Тсукишиму — на этот раз одного, окончательно и бесповоротно. Если у Тсукишимы ещё и была какая-то призрачная надежда на счастливое воссоединение, то могильной землёй её притушило и рассыпало в прах. Тсукишима думал. Украдкой ловил себя на этой мысли по ночам, а потом тут же кусал губу и кривился, потому что не верил; видел в кошмарах и просыпался в холодном поту, слушая издёвки Кагеямы; понимал, что никогда не увидит Куроо, но дать хотя бы малейший шанс, а затем его отнять — это уже слишком даже для него. И если у Тсукишимы, как он считал, нет сердца, то вот доказательство — есть. Или было. Потому что без него как-то теряется смысл к существованию, и теперь Тсукишиме по большому счёту всё равно, будет он бродить где-то здесь или лежать в сырой земле без намёков на счастливое будущее. Какое вообще, к чёрту, счастливое будущее, конец у них всё равно одинаковый. — Идём, — зовёт Яку — на этот раз даже с намёком на участливость, — идём обратно в дом. Я расскажу. Обещаю. И Тсукишима идёт. Пусто, бесцельно, просто поднимается на ноги и идёт, глотая собственные сухие слёзы, потому что Яку сказал ему идти — наверное, в этом есть смысл. Уж точно больше, чем смотреть на могилу. Или меньше? В чём теперь быть уверенным — в смерти? Тсукишима идёт, и его плечи беззвучно трясутся. Он плачет впервые за последние два года, и это слёзы даже не горечи — просто пустые, ненужные, образующиеся сами собой, и Тсукишима совершенно не силится понять, почему. Он садится на диван всё в том же продавленном месте, Яку устраивается в кресле напротив. Он не пытается натянуть на лицо маску сочувствия, и за это Тсукишима ему благодарен. Он просто говорит: — Я расскажу всё, что счёл нужным рассказать он. Тсукишима бездумно кивает. И Яку рассказывает.