Детские поцелуи

      Детские поцелуи такие правильные.       Есть вещи, которые решительно невозможно или, скорее, бессмысленно отрицать, так как они имеют крепкую основу в качестве не единожды проверенных доказательств истины. Например, Земля круглая, Луна — не кусочек сыра, Солнце — не божество; с молоком кукурузные хлопья вкуснее, чем с водой, а пить солёную воду исключительно противно; хён — человек, обычный пятнадцатилетний парень со своим неповторимым подростковым сумасшествием.       А есть то, что не поддаётся объяснению, что трудно осознать, сформулировать, изложить, что не имеет права осесть в достоверном мире неоспоримых фактов, скажем, призраки, леприконы, феи или злодеи и супергерои из комиксов, чувства, эмоции, любовь…       И лучше бы четырнадцатилетний Тэхён столкнулся с призраком у себя в шкафу, украл горшочек с золотом из-под носа леприкона или был поражён суперсилой мега опасного злодея. От первого хотя бы можно убежать, со вторым — договориться, а третьему — втереться в доверие. Но что прикажете делать с тем, что элементарной материальной основы под собой не подразумевает? что живёт внутри, растёт астрономически под надзором неведомых обстоятельств и эмоциональный диапазон терзает непонятными всплесками возбуждения, эйфории, радости? Как справиться с не маленькой, а окрепшей и сильной любовью, заполнявшей юное сердце нежностью и восхищением, к человеку, которого все разумные годы считал и называл своим старшим братом?       Тэхён был не властен над навязчивым желанием прикоснуться чуть ближе к мягкой щеке хёна своей щекой во время объятий; над своим смущением в виде робкой, кроткой улыбки, когда хён смотрит на его губы и сам взгляд отводит в сторону или теряет в вещах под руками, чтобы не выдавать свои страстные намерения прилюдно, особенно, за одним обеденным столом с родителями того или другого; над очарованием скрытой прелестью своего хёна, что ещё не нашла выражения в его изменчивых, незрелых чертах.       Тэхён, как прежде мальчишкой, задумался в правильности своего поведения, действий, и, как следствие, начал сомневаться в нормальности своих чувств по отношению к Хосоку. Он боялся быть неправильным, и его путаница с самим собой, переживания, сомнения подвели его к разумению, что стоило бы некоторое время им отдохнуть друг от друга, чтобы Тэхён привёл в порядок свои назойливые недоразумения внезапных приливов смешанных чувств, которые холодеть, неметь, задыхаться заставляют в присутствии хёна, и разобрался с беспокойными «может быть…».       Хосок лишь в недоумении смотрел вслед младшему, убегающему вдоль школьного коридора, и пытался представить, что такое важно-серьёзно-не-могу произошло у Тэхёна на хосокино обычное предложение зайти в их любимую пекарню по дороге домой.       Хосок не стал бы придавать этому всякого значения, если бы подобные случаи не участились, не переросли бы в вопросы без удовлетворительных объяснений и колеблющегося, панического, нервного дёрганья, когда хёну всё-таки удавалось перехватить младшего для разговора.       — Тэхён! Не смей уходить вот так! — Хосок нагнал его у кабинета истории и уверенно схватил за руку, чтобы тот обратил на него внимание, чтобы вновь не упустить его. — Что происходит?       Младший потупил взгляд на хёна. Слова моментально растерялись, как только он взглянул в тёмно-карие хосокины глаза, в которых явственно различалось искреннее непонимание, замешательство, тревожность происходящего.       — Что-то случилось? — участливо говорил Хосок. — Скажи мне, ты что-то натворил?       — Нет, — не без труда выдавил тот, стыдливо поджимая губы.       — Тогда что случилось? Ты уже три дня меня избегаешь, на сообщения отвечаешь неохотно, звонки вообще игнорируешь…       — Хён, — прервал его Тэхён, — я пойду. Скоро урок начнётся. Мне подготовиться нужно.       Тэхён вынужденно высвободил руку из хватки хёна, поправил рюкзак за плечами и удалился в смирительном, обременительном, виноватом молчании.       — Айгу! Что за ребёнок! Почему он так себя ведёт! — сердито восклицал Хосок, в то время как к нему присоединилась их общая подруга и однокласница Хосока Хаикё.       — Может, я поговорю с ним? — предложила Хаикё. — Конечно, я не знаю его так хорошо, как ты, но говорят, что девушки хороши в дипломатии. Возможно, он пойдёт мне навстречу. — Приметила хосокин тоскливый вид. — Эй, не вешай нос! Это же наш обычный Тэхён-и! Снова, наверно, что-нибудь натворил, а сказать боится.       Хосок отрицательно повёл головой.       — Здесь что-то другое, — убеждённо говорил он. — За эти несколько дней (тяжкий, тоскливый вздох) он отдалился от меня настолько, что мне иногда кажется, что мы вовсе чужие люди.

***

      Купаться в речке, что находилась недалеко от самого города, остывающей прохладными вечерами первых дней сентября, было не лучшей идеей. Но что такое здравомыслие, когда в противовес ставится командный мальчишеский азарт, бахвальство, и, в конце концов, юношеское самолюбие?       Хосок ощутил последствия своей глупости на следующий день в невыносимой, противной ломке тела, слабости, слезящихся глазах и нескончаемых ручьях соплей из носа, которые не успеваешь подчищать за собой. Бонусом к общему пакету услуг от простуды шли температура и коктейль из озноба и жара.       Хосок никогда раньше не испытывал острого одиночества и тоски в своей комнате, сжавшись на кровати в один мягкий, пуховой комок из одеяла, с торчащей из него головой, шмыгая покрасневшим от простуды носом. Он никогда раньше не болел один, и сейчас не должен был, потому что искупаться в этой речке они хотели вместе с Тэхёном.       Ему душно от печали, слишком свободно, неуютно, огромно в своём одиночестве, в своей тёмной комнате; тишина особенно резала сознание, как певица без слуха, сумрак поглощал, как изголодавшийся зверь, апатия приветствовала, как старый друг после долгих лет разлуки.       — Я бы хотел, чтобы ты был здесь, — горько лепетал про себя Хосок, полностью залезая под одеяло. — Ты любой мой неприятный кошмар распишешь в самых красивых цветах и придумаешь к нему смешную историю.       В тот же момент его слух привлекла трель входной двери. Он насторожился, прислушался и в ту же секунду пулей выскочил из-под одеяла и босой побежал в коридор, чтобы убедить себя в том, что ему не послышался знакомый, хранимый, томимый звук тэхёниного голоса.       Хосока повело слегка из-за головокружения, которое преследовало его на протяжении всего дня, стоило ему успокоить себя правдивым виденьем младшего на пороге, которого едва скрывала фигура хосокиной мамы, встречающей позднего гостя. Он оперся о стену и позволил себе скромную, тёплую улыбку алыми, сухими губами, как делает каждый, рассеявший всякое волнение в своей душе.       — Я опоздал на последний автобус. Могу ли я остаться? — кротко говорил Тэхён.       Тэхён не сразу приметил Хосока позади госпожи Чон, но как только их взгляды встретились, он тупо вперил стыдливый взгляд в пол.       — Да! — порывисто выдал Хосок, заставив дрогнуть своей звучностью и резкостью всех, в том числе и себя.       Госпожа Чон обернулась на сына, чтобы скептично оценить его болезненный вид. Его, как никого другого, можно было бы описать одним лишь словом — щенок: новорождённый, ещё неокрепший физически, от того милый своей неуклюжестью, с розоватым, мокрым носом. Через полуприкрытые, опухшие глаза его взгляд казался Тэхёну усталым, вялым, но ласковым. Тэхён без слов понял хосокину просьбу остаться.       — Хосок приболел немного, — говорила госпожа Чон, с укоризной поглядывая на сына.       — Я знаю, — признался младший, — Хаикё рассказала мне.       — Мам, всё нормально, — подал голос виновник обсуждения. — Мне уже лучше.       Хосок готов убедить самого себя, что он здоров, лишь бы никуда не отпускать младшего.       — Не боишься заразить Тэхёна? — как-то недоверчиво спросила она у сына, подавая Тэхёну его личные тапочки.       — Не волнуйтесь, — подсуетился Тэхён. — Я уже месяц пью витамины…       — К тому же, я всего лишь простыл. Это же не грипп какой-нибудь, — подхватил Хосок и шустро поймал тэхёнину руку, как только тот переобулся, чтобы скорее увести его от пустой родительской болтовни.       Однако прежде чем дверь хосокиной комнаты с готовностью щёлкнула замком, Тэхёну пришлось доложить госпоже Чон о том, что его родители предупреждены, и они не будут волноваться его отсутствием, а Хосок добавил, что младший задержится на все выходные.       — Ты же останешься? — после с надеждой уточнил хён, на ходу включая светильник в форме полумесяца на своём рабочем столе.       — Да, — улыбнулся Тэхён.       Хён забрался на кровать с одного края, накинул на себя одеяло, вновь обратившись в пуховой комок, и шмыгнул носом. Ему, как болеющему, прощался профилактический беспорядок. Возле его кровати валялись многочисленные использованные салфетки, на полочке у изголовья кровати лежали лекарства, градусник и различные мамины снадобья домашней рецептуры.       Тэхён с умилением усмехнулся, когда хёна чуть-чуть обманул чих, и Хосок разочарованно почесал раздражённый простудой нос.       — Я очень рад, что ты пришёл, потому что меня уже заставляли лечь спать, — гнусавил Хосок, пока младший присаживался поодаль, на другой край кровати.       — Только поэтому? — с толикой детского разочарования говорил Тэхён.       — Нет, — признался тот, как-то смущённо отводя взгляд. — Я очень рад тебя видеть.       Недолгая, выдержанная, целительная пауза молчания прерывалась хосокиным шмыганьем. Свет мягким, тёплым, мерным сиянием покрывал глушь темноты, создавая равноценный баланс душевного благополучия и безопасности.       Тэхён обрёл спокойствие в этих (без преувеличения) родных стенах. Несколько дней его внезапной пропажи проделали дыры в его памяти. Он позабыл тот трепет в груди от приятных воспоминаний, связанных с этим местом, восхищения их ясности, погружения в их нежность, но запах хосокиной постели ни за что не примет забвение. Стоило ему прикрыть глаза в наслаждении этой атмосферы — и всё в нём вновь вдохновлялось, оживало, расцветало.       Хён впервые не знал, как подступиться к младшему. Было как-то ненормально для них, чуждо, странно — искать правильные слова, прятаться под маской стыдливости, неловкие ужимки скрывать в полумраке.       — Где ты задержался, что опоздал на автобус? — решился начать Хосок, наблюдая, как младший перебирал крупную вязку своего пуловера, связанного ему бабушкой.       Он бегло подумал, что сам давно не носил точно такой же.       — У Хаикё-нуны, — ответил Тэхён, мельком глянув на реакцию хёна. — Это ведь ты просил её поговорить со мной.       — Не просил, — досадливо возразил Хосок на его утверждение. — Она сама предложила, потому что меня ты намеренно избегал.       Гуща ночных, блуждающих, тоскливых разговоров обнажает наши слабости. Хосок выдавал своё «скучаю» в каждом звучащем слоге, между тем у Тэхёна в болезненной истоме сжималось сердце.       — Не делай так больше, — с минуту возобновлённого молчания проговорил Хосок, обнимая колени.       — Как?       — Не исчезай.       Удар ниже пояса по тэхёниной совести и контрольный, заключительный по его сердечной привязанности к хёну.       Хосок продолжил:       — Мы договаривались, что ты будешь предупреждать меня о своих странностях (ласково улыбнулся). Я не успеваю привыкнуть к одной, как появляется новая, при том страннее предыдущей! Я с тобой с ума сойти могу! Совсем хёна не бережёшь! Я бы с удовольствием прописал тебе подзатыльник, но ты и так выглядишь слишком подавленно (спокойнее). Если не хочешь говорить мне, что с тобой было, тогда расскажи, о чём вы говорили с нуной.

— Ты влюбился, дружок. — Чего? — Кто она? — Она?.. — Девочка, в которую ты влюблён. Я её знаю? — А, да...Вернее, нет... Она од-одноклассница.

      Хосок терпеливо внимал тэхёниной задумчивости. Тэхён с избытком обладал тем эфемерным обаянием, которое присуще только юности. В его плавных чертах хён выискивал прячущееся отражение детской простоты, незамысловатости намерений, упрощённых размышлений.       Тэхён смотрел в ответ смело, заискивающе, но с хранимым смятением на поджатых губах, тем самым, которым любовь клеймит губы влюблённых, дабы сберечь силу отчаяния, печали, истому бессонных ночей.       — Хён, — тихо произнёс Тэхён, — в чём разница между любовью к женщине и любовью к мужчине? Ведь мы и тех, и других называем «человек». Разве любить человека не важнее, чем любить определённый пол?       Хосок сметливо улыбнулся и, недолго думая, ответил:       — Не знаю. Моя мама желает мне полюбить хорошего человека, но она ни разу не говорила, какого пола он должен быть. — Он глядел точно в тэхёнину воспрянувшую воодушевлённость в горящем взгляде и продолжил говорить несколько смущённо, из-под полы одеяла, прикрывая рот, словно бы смягчая сокровенностью сказанное: — Мне нравится, что ты всегда рядом со мной. Мне нравится заботиться о тебе. Мне нравится, когда ты растерян и чего-то не понимаешь, просишь меня о помощи, плачась: «Хё-о-о-он, что мне делать?» (передразнил, младший посмеялся). Мне нравится, когда ты оговариваешься и иногда заикаешься на слове, второпях рассказывая мне, что с тобой приключилось. Ты заставляешь моё сердце биться чаще, когда смеёшься. Ты мне нравишься, мелкий, как человек и как друг, и я не думаю, что это неправильно. Мне казалось, ты понимаешь это. Извини, что заставил сомневаться.       Хён выразительно шмыгнул носом, как будто поставил точку своего откровения.       Тэхён просительным, неравнодушным, родным взглядом искал в хосокиных глазах снисхождение, чтобы, как прежде, искупить последствия очередной своей странности, навязанные обоим общими заботами, неуверенностью, обычным взрослением и осмыслением своих поступков. Вот только секунды первых касаний губ извинительного поцелуя испортил неконтролируемый хосокин чих.       — Фу! Хён! Айгу! Айгу-у! — верещал младший, вытирая хосокиным одеялом мокрое лицо. — Гадость! Фу-у! Как противно!       Хосок злобно посмеивался, наблюдая за этим весёлым зрелищем.       — Один-один, соплямен! — смеялся он, припомнив мелкому тот неловкий момент их детства, когда Тэхён точь-в-точь, как сейчас, обошёлся с ним.       — Ах, перестань меня дразнить! — ободрился задором младший. — Ну-ка иди сюда, хё-о-он! Забери свои микробы обратно!       Тэхён целовал запальчиво, напористо, жадно, а Хосок с ещё большим желанием отвечал, блаженствовал, смеялся между делом, потому что поцелуй выходил торопливый и неуклюжий, самый настоящий, истосковавшийся.       Кто бы подумал, что замок у двери хосокиной комнаты давно требует ремонта, но Хосок благополучно о нём забывал, а Хаикё воспользуется шансом навестить своего болеющего друга?       Кто бы подумал, что Хаикё будет позволено заглянуть в хосокину спальню, чтобы растолкать полуденных, сонных мальчишек и вынудить их подняться с постелей?       Кто бы подумал, что женское сердце такое чуткое и проницательное, что Хаикё намеренно громко захлопнет за собой дверь, завидев отнюдь не дружеские, близкие, сонные объятия спящих на одной хосокиной кровати?       Кто бы подумал, что разочарование из-за первой влюблённости может так больно встрять поперёк горла?       «Одноклассница… Ха! Как же! Ты маленький врунишка, Ким Тэхён!».