Broken Birds. Сломанные птицы.

Все, что у тебя будет — вечность. Когда ты закроешь глаза, это не будет конец. Это будет лишь начало. Начало вечности.

Август, 1997 Кали

Острые нервно подрагивающие пальцы сжимают кремовый конверт, прячут от темно-ореховых глаз вопль заглушающие строчки, стирают последние капли дождя за окном. Льняная ткань скользит по субтильному телу, облегает фигуру бесформенным силуэтом под пальцами существа, отбивающего ритм утерянной, слетающей с тонких губ мелодии. Тень перемещается причудливым зверем в свете нескольких полыхающих свеч, рисует замкнутый круг на стенах мертвой комнаты. Время тянется мучительно долго, замирает фантомом и глухим стуком в грудной клетке отсчитывает секунды. Что-то беспощадно удерживает его. — Я закончил, Госпожа, — мелодия прерывается, глаза медовой пыльцы взмывают вверх, — в его руках она кукла. Злосчастный кусочек воспламеняется, прахом осыпается на простуженный пол, и чернильные буквы перекрывают воздух. «Сегодня» — сдавливающее все внутри. Смех Энджел ледяной дрожью пробегает вдоль позвоночника, сильные руки отца обнимают, комната оживает историями сказочных персонажей. «Сегодня» — боль, ломающая тело, разбивающая кости вдребезги. Башня Шармбатона переливается в лучах восходящего солнца, снег под босыми ступнями обжигает пятки, спутавшиеся от влаги волосы накрывают полыхающие от морозного ветра щеки. «Сегодня» выедает внутри сшитый пустой надеждой смех радости. Отец дал обещание, отец обещал защитить, уберечь от мира, в котором погряз. «Сегодня» она ничтожество в его глазах. Единственный свет медленно блекнет и затягивает во тьму, откуда назад дороги нет. — Госпожа? — медовые глаза делают шаг назад, вжимаются в стену, и она срывается: — Проваливай. Ты не видишь, что я ничего не хочу?! Эльф растворяется в воздухе — рука рассекает пустой воздух. Юманс впивается взглядом в свое отражение в зеркале, глаза наполняются слезами, густо накрывая щеки. Комок медленно подкатывает к горлу, кисти рук хватают края зеркала и толкают его на пол — ненавистное отражение разлетается на тысячи осколков. Коленки опускаются на пол, кожей впиваются в режущую пыльцу битого стекла, пальцы тонут в потускневших волосах, судорожно обхватывают голову. «Сегодня» перекрывает воздух. Хочется кричать, но внутри всё медленно умирает, губы немеют, испуская хриплый стон. «Сегодня» вдох за выдохом убивает в ней всё, шаг за шагом уничтожает ее, превращая в блеклое пятно на семейном древе с выгоревшим обликом отца. Она всё еще еще дышит последними своими рваными вздохами, наслаждается самим дорогим для нее — свободой. Но это борьба не за свободу, это борьба за жизнь. В мире пожирателей все иначе. В этом мире нет выбора. Она не выбирает смерть. Юманс вздыхает, ладонями проводя по засохшим слезам на щеках,дышать нечем, словно на грудь давят из последних сил. Пошатываясь, она поднимается, выдергивает из коленки осколок — кровь струей пробегает к икре и стирается подолом платья. — Репаро, — хриплый шепот, и осколки вновь принимают форму зеркала. Она смотрит на свое отражение, но не видит себя. Еще одна птица сломлена. Тихий стук по окну, а вместе с ним и скрежет когтей, заставляют Юманс вздрогнуть: бочкообразное, пепельчасто-дымчатое тельце бьется крыльями о стекло, пытаясь привлечь внимание. Вдох расширяет легкие, и внутри что-то взрывается, будоража нервные клетки. Юманс едва переставляет ноги, но бросается к окну, выпускает палочку из рук и рывком открывает. Птица ухает, стряхивает мокрые перья, забирается на пыльный подоконник, раскрывая клюв, и опускает бледно-серый сверток с оранжевой печатью в руки Кали. — Кали, — плечи вздрагивают, и девушка поворачивается, встречаясь с янтарными глазами: Джес в дверном проеме, как всегда, облаченная во всё черное. В ее спину бьет тусклый свет, отчего лицо остается в тени, но даже так ее шрам, полностью рассекающий правую щеку и с кожей в уродливых волдырях вокруг, сияет серебристым свечением. Второй половины лица невозможно рассмотреть, но вторая половина красивая. Сама девушка когда-то была красивой. Пожирательнице не нужно объяснять причину своего прихода. Кали прекрасно понимает, зачем столь ненавистная ей женщина здесь. — Я сейчас спущусь. Впервые Джес уходит после ее слов, не одаривает ядовитой ухмылкой, не бросает ничего колкого, не задевает и не показывает своего превосходства, только мягкий хлопок двери напоминает, что время истекло. Свиток в руках остается запечатанным, Юманс делает два шага к рабочему столу, бедром врезаясь в деревянную поверхность, и открывает ящик. Рука с посланием замирает над скомканным, пожелтевшим маггловским листом — по спине волной трепетной дрожжи пробегает холодок. Он просачивается под ребра, отдает болью в боку, заставляет тело бесшумно опуститься на стул. Пальцы неуверенно касаются поверхности бумаги и замирают — Юманс кажется, что они горят так же сильно, как пламенеет ненависть внутри нее.       Я столько раз пытался начать это письмо и с каждым разом прощался, навсегда прощался с ней. Я не хотел ее смерти, я не хотел, чтобы все так получилось, этого не должно было случиться. Я и не знал, что такое душевная боль. Мне казалось, что, поддаваясь смеху, любая проблема будет сущей мелочью, и, чтобы не случилось, я всегда смеялся, но в этот раз вкус смеха такой... горький. Я никогда не задумывался о праве выбора, а теперь знаю, что одним неверно принятым решением можно разрушить всё. Но мы сами виноваты в своем выборе.       Я знаю, я виноват в этом больше, чем он. Я — трус, который боится признаться и ответить за то, что натворил. Я хочу сделать что-то в память о ней, чтобы... искупить свою вину. Она часто говорила, что хотела бы передать это своей сестре, и как бы сильно мне не хотелось оставить его себе в память о ней, правильнее будет отдать тебе. Я знаю, ты будешь проклинать и ненавидеть меня, и, возможно, я совершаю еще одну ошибку, но дай сломанной птице шанс снова взлететь.

— Фред.

— Мне никто не давал шанса. Ей никто не давал шанса. Гореть вам всем в аду, — Юманс сжимает бумагу, до боли ногтями впиваясь в ладонь. — Кто бы ты ни был, но ты заплатишь за всё. Комок летит в ящик стола, а поверх падает запечатанный сверток; ключ поворачивается в замке, запирая непримечательный тайник от сторонних глаз. Юманс забирает аккуратно сложенную на кровати черную мантию и накидывает на плечи, в зеркало уже не смотрит, только подхватывает палочку с пола и проводит рукой по мокрым перьям филина. Спускаясь по лестнице, она встречается с черными глазами отца, но не видит в них и намека на сожаление, а когда-то этот взгляд был самым теплым. — Хватайся за меня, — Джес крепко сжимает его руку и протягивает вторую девушке. Страх снова просыпается, щекоча затылок и опаляя шею. Она ненавидит трансгрессию, это выворачивающее наизнанку чувство, но плечи дрожат не от этого — от места, в котором их ожидают. Кали сжимает руку пожирательницы, и ее хватка постепенно становится крепче. Желудок резко сводит, тело сжимается, ступнями отрываясь от земли, давящая боль в затылке и висках размывает поле видимости и превращает всё в темноту, но неожиданно запах мокрой одежды ударяет в нос, и Юманс открывает глаза: перед ней длинный круглый стол, за которым Они. — Вэйланд, добро пожаловать, мой друг, — холодный шипящий голос, от которого кровь в венах леденеет и воздух выбивается из груди, не давая возможности дышать. Это Он. Ее коленки медленно подкашиваются, она дрожит, боится взглянуть в это лицо, в эти глаза, змеиные глаза. Она боится взглянуть на эти костлявые, землистого оттенка руки, и эту трупную кожу. «Виновник торжества» поднимается и медленной походкой двигается к ней. Кали слышит, как по полу шуршит подол Его черного как уголь плаща, чувствует на себе десятки взглядов, но молчит так, словно потеряла дар речи. Он подходит близко, жестом приглашая отца за стол, и улыбается совсем неискренней улыбкой — змеиной улыбкой. Вейланд принимает приглашение, и Джес, словно низший, не удостоенный внимания сорт, занимает место рядом. — А это, как я понимаю, Кали, — он пытается говорить дружелюбно, словно действительно рад видеть девушку. Юманс чувствует насмешливые взгляды пожирателей, знает, что должна молчать, понимает, что не может противиться настолько темному волшебнику: просто ничто по сравнению с ним. Она сжимает холодные пальцы в кулаки, заставляет себя поднять глаза и встречается с несколькими парами таких же испуганных молодых лиц — она не одна, кому сегодня поставили метку. Их много. Ее взгляд неожиданно натыкается на глаза перламутрового ледника, и она удивляется точно так же, как их обладатель. «Терять близких больно, верно?» — слова звучат в ее голове сами, и она даже помнит голос. Удивление сменяется безразличием — она перестает смотреть на него. — Значит, ты, Кали, готова присягнуть мне в верности? Она молчит, а его ладонь берет ее руку, небрежно отдергивает рукав ее плаща, оголяя запястье и слегка надавливая на кожу на предплечье. — Поклянись же мне в верности, Кали Юманс, и я сделаю тебя своим другом. Немеют руки, и, кажется, внутри все стынет. Ей так холодно. Так холодно, словно ступни касаются тлеющих углей, ноющей болью отзывающихся под коленкой. Напряжение заставляет ребра сжаться, легкие втянуть воздух, а тело застывает и что-то дает сбой, отключая все рецепторы. Так приходит только страх. — Я... — голос обрывается, ногти царапают рукав мантии. — Я присягаю Вам в верности, — Его палочка сдавливает кожу, и дрожь сотрясает ее тело, — мой Лорд. Он смеется, смех подхватывают Беллатрикс и все пожиратели, но все тут же умолкают, когда палец Лорда взмывает вверх. Кали перестает дышать, ждет того момента, когда произнесенное вслух заклятье оставит на коже темный череп с выползающей изо рта змеей. Он обходит ее, отпускает руку, и она слышит его дыхание возле уха. — Тогда убей, — змеиный шепот опаляет кожу, ждет представления, насмехается над ней, потому что она ничто, она просто еще один кусок пушечного мяса в войне против Поттера. Она не готова. Она не сможет. Руки предательски начинают дрожать, она пытается унять волнение, сопротивляется — нет, не сегодня, — но пути к отступлению нет: либо убивает она, либо убьют ее. — Первое убийство, Кали, и ты станешь моим другом. Юманс пытается отыскать в себе совесть, но ее там нет. К ней выводят пожилого, изможденного мужчину и бросают на пол прямо к ногам. Он припадает к холодной земле и сжимается, закрывается, словно ожидает очередной порции боли. Его одежда порванная, испачкана грязью и засохшей кровью, от него исходит запах немытого тела, а спутанные светлые волосы небрежно рассыпаны по спине. Ударов, вспышек палочек не следует, и это заставляет его поднять голову, посмотреть в глаза Юманс взглядом, полным слез и... животного страха. Она не двигается с места, не отводит глаза, лишь судорожно дышит. Неважно, кто перед ней — чистокровный, полукровка, сквиб или маггл — Кали не хочет его убивать. — Давай же, Кали, покажи мне свою преданность, — Он отходит от нее в сторону, и лукавая ухмылка не сходит с его уродливого лица. По ее лбу скатывается капелька пота, падает вниз куда-то на пол, и Юманс достаёт из кармана своего пальто палочку, сжимает ее дрожащей рукой. Она знает, что на нее смотрят отец и Джес, чувствует, как серые глаза не отпускают, не веря в то, что она сможет убить. Она помнит, что на нее смотрит Он — Темный Лорд, и Он ждет. Чем же лучше она будет того, кто убил Энджел? Юманс направляет палочку на свою жертву — жертву, которая скоро забудет свое имя и навечно перестанет дышать. — Умоляю, — посиневшие от холода губы мужчины вздрагивают, хватаются за последний шанс на жизнь. Кали знает, о чем он думает — она ребенок и не сможет совершить свое первое убийство, — но его надежда ничто по сравнению с тем, как сильно она хочет жить. Юманс чувствует: из палочки вот-вот вырвется заклятье, еще до того, как она сама произнесет вслух два непростительных слова. Она закрывает глаза, представляет на месте этого мужчины убийцу сестры, и ей становиться легко на душе, словно она делает то, что должна — она мстит. Разве убийство за убийство — плохо? Еще одна капелька пота падает с ее лба на пол, волшебница облизывает пересохшие губы и, наконец, произносит тихо два слова, перечеркивая всё, чем пожертвовала ради нее мать, и подчеркивая в голове анафемское «сегодня». «Сегодня», которое убьет не этого мужчину, оно убьет ее — сделавшую свой выбор. — Авада Кедавра. Сегодня, в ее семнадцатый день рождения, Кали Юманс стала убийцей.