Пути, которые мы выбираем

Гермиона втянула носом прохладную сырость и открыла глаза. Вокруг было по-прежнему темно, она попыталась поднять веки снова, но с неверием обнаружила, что её глаза действительно открыты. — Гермиона! Ты как? — Гарри? Я... Со мной всё в порядке. Где мы? Что произошло? — Я ничего не помню. Видимо, нас оглушили и приволокли сюда. — Боже, Гарри. Почему же... Когда всё это закончится?! — Гермиона хотела расплакаться, но, выбравшись из уютного кокона сна, обнаружила, что слишком замёрзла для этого. — И что нам теперь делать? — У меня есть кое-что, — в голосе Гарри был оттенок ликования, и это вселило в неё надежду, — меня поймали, когда я нёс палочку Невиллу, они не знали, что у меня их две. И вторая палочка всё ещё у меня. — Господи, Гарри! Так давай выбираться отсюда! — Гермиона подобрала ноги под себя, собираясь вставать и действовать, но следующие слова друга остановили её. — Я пробовал, трансгрессия здесь не срабатывает. А в поместье полно народу. — Но ты уже что-то придумал, верно? — Да. Послушай, ты зачем-то им нужна. Они уже дважды сюда приходили, пока ты была без сознания. И, если я правильно всё понял, тебя поведут к Малфою. — Гермиона поджала губы, но во мраке Гарри всё равно этого не увидел и продолжил. — Герм, он наш единственный шанс. Вокруг было стыло и темно. От этого тёплая рука юноши, коснувшаяся её ноги, напугала Гермиону. — Дай мне руку. Она нащупала его ладонь и крепко её сжала. На секунду, будто перетекая через соприкосновение кожи, их обоих заполнило отчаяние, но затем Гермиона ощутила, как кусочек дерева, зажатый в пальцах, внезапно потеплел, откликаясь трепетным перезвоном в надкостнице. — Гарри... — Ремембро. Это заклинание для восстановления его памяти. Ремембро. Прости, но это единственное, что я смог придумать. Сердце Гермионы застучало так бешено, что она почти не успевала вдыхать воздух и... Вскочила на кровати жадно дыша. Ещё ночь. Ещё темно. Она схватила прядь волос и потянула её, чтобы ощутить боль и скорее проснуться. Всё ещё варясь в полузабытьи и тревоге призрачного миража, Гермиона пошла в ванную, чтобы умыться и попробовать вернуть своё сознание в Хогвартс. А на краю её мыслей был еле слышен глухой перекат: «Ремембро» Когда Гермиона чуточку пришла в себя, она вышла из ванной, но вместо того, чтобы лечь обратно в постель и попробовать хорошенько выспаться, принялась расхаживать по комнате, переваривая увиденное. В первую очередь она вспомнила тот ужас, который испытала, оказавшись в сыром подземелье. Хоть это и был всего лишь сон, ощущения, поглотившие её, были более чем реальны. Наверное впервые за недолгую жизнь Гермиона так близко и ясно увидела свою храбрость. Она совершала множество бравых поступков, но никогда не задумывалась об этом, у неё просто не было на это времени. В этот же тёмный час, находясь в несуществующем сыром подвале, Гермиона почувствовала, как страх окутал её своими щупальцами и попытался парализовать, но та самая смелость, которая так много сотен лет назад полюбилась Годрику Гриффиндору, была на ней, словно рыцарские доспехи. Ужас сковывал движения, но только кирасы, наплечников, рукавиц, а не её самой. И сейчас, находясь уже в спальне и видя в своём сознании погружённое во тьму подземелье, смотря на эту чёрную гниль, гриффиндорка могла мыслить, действовать, хоть и в ограниченном этой бронёй пространстве. Она сама вызывала в себе эти чувства: чувство страха и чувство смелости и наблюдала. Через какое-то время Гермиона заметила, что этого скупого и простого действия достаточно, чтобы растить внутри спокойствие и развивать смелость. Она просто бережно смотрела на страх, смирялась с тем, что он есть, и изучала его, как нового приятеля. На секунду это повергло Гермиону в шок. Оказалось, что всё что нужно было её страху — это внимание и забота хозяйки. Сколько Гермиона себя помнила, она боялась и воспринимала страх как вызов. Она бросала все силы на то, чтобы унять, побороть его. Она боялась быть отчисленной из школы и просто-напросто учила всё, что можно было прочесть, боялась за свою жизнь и шла на риск, чтобы обеспечить себе спокойствие, боялась за близких и прятала их самыми отчаянными способами, боялась за свои чувства к Малфою и страховалась как могла. Эти все страхи просто жили вместе с ней. Прошло ещё какое-то время, и Гермиона почувствовала, как ужас сворачивает свои щупальца и позволяет ей снова дышать полной грудью. Она заново воскресила в памяти промозглость сырого подземелья и на этот раз ощутила в себе крепкость, спокойствие и силу, которых не было ни во сне, ни в первую попытку его воссоздания. И вот, перетерев это смятение в пыль, она обратилась к другой, гораздо более прикладной детали своего сна, но моментально ощутила усталость. Впереди была ещё половина ночи, а эти игры разума уже слишком утомили её. Она сладко зевнула и вернулась в свою кровать, отметив, что утром непременно сходит в библиотеку ещё до завтрака. И с медовым перекатом слова «Ремембро» на губах заснула.

***

Ранним утром, в то время как Хогвартс ещё грезил рассветом, а студенты только начинали потягиваться в своих кроватях, она уже расхаживала из стороны в сторону, с нетерпением и предвкушением ожидая, когда придёт мадам Пинс. До начала завтрака оставалось ещё около часа, но Гермиона знала, что примерно в это время жаворонок-библиотекарь посещает свою вотчину и раскладывает еженедельники, которые ретивые школьные совы, судя по звукам из-за двери, уже принесли. Грейнджер предполагала какая книга ей нужна и где та стоит и даже имела смутные представления о том, какие главы ей необходимы. И вот спустя десять минут, кое-как упросив «жрицу памяти поколений», Гермиона проникла в «священный храм» и в мгновение ока нашла необходимые ей «скрижали». «Ремембро» (от лат. Rememorari - вспоминать снова) — магическая формула, возвращающая в норму баланс волево-энергетических потоков в организме мага, смещённый с помощью заклинания обливиоидного типа. «Обливиоидного типа», это и так было понятно.» Что она знала про то, как стёр себе воспоминания Малфой? Пожалуй, только то, что он сделал это частично, и что, по-видимому, это как-то связано с волевым аспектом. Ну конечно, что же ещё окклюмент-слизеринец мог выбрать? Только то, что хорошо умеет. Малфой такой Малфой! Порывшись с десяток минут в приложении три и выбросив те варианты для которых необходима была длительная подготовка, особые зелья или редкие ингредиенты, Гермиона в итоге оставила одно. «Obliviscatur... Obliviscatur... Вот оно!» «Obliviscatur finibus suis» — заклинание, меняющее форму восприятия мира, путём концентрации волево-энергетических потоков. По своему действию схоже с окклюменцией, — «Как неожиданно…» — пробурчала Гермиона себе под нос. — но в отличие от неё применяется сторонним лицом. Может быть использовано для ограждения объекта...» Звуков совиных крыльев больше не было слышно, а это значит, что мадам Пинс осталось только разложить свежие экземпляры по полкам. «У меня не больше пяти минут. Так, Гермиона, сконцентрируйся» — она пролистала несколько страниц в поисках нужного абзаца. «Действие заклинания может быть снято или ослаблено любым волшебником, знающим карту изменения потоков или способным воспроизвести большую часть скрытых мемуаразумов объекта. Методика действий при этом абсолютно идентична, поскольку сознание объекта, подвергшееся O.f.s., как писал великий древнегреческий философ и теоретик магии Сатурион Пий, испытывает непреодолимую потребность в восстановлении, «будто гидра, потерявшая свою первую голову», и на протяжении всего магического акта берёт на себя направляющую роль.» «Значит, я могу... Значит, мне достаточно... Ремембро» Гермиона сорвалась с места. Наспех вернув книгу обратно на полку и поблагодарив мадам Пинс за помощь, она помчалась к своей башне. Замок всё ещё только-только начинал просыпаться. По углам коридоров клубился полумрак, хотя солнце уже разрезало тьму и приветствовало новый день своим сиянием. А Гермиона неслась со всех ног по лестницам и коридорам, спеша к башне, не замечая ничего, кроме плитки под ногами, от которой она оторвала взгляд только раз, краем глаза случайно зацепившись за стаю птиц, которая на ложе солнечных лучей показалась ей стаей фениксов. Если она всё сделает точно, то Малфой даже не заметит, что что-то было не так, что они потеряли это время. Девушка надеялась, что он воспримет это так, как будто эффект заклятия просто спал, и всё снова вернётся на круги своя. Гермиона уже произнесла пароль и шагнула в портретный проём, когда её последняя мысль ударила сначала в затылок, а потом в самое сердце. «...всё снова вернётся на круги своя...» Но, как это не удивительно, после стольких недель страданий и «траура» она не хотела этого. Она не хотела, чтобы всё было как раньше. Гермиона внезапно ощутила, что прежней жизни ей будет мало. На минуту она задумалась, был ли Малфой готов к тому, какой она может стать, как она может измениться. И сама себе ответила — не был. Он не мог этого знать. Не может. Гермиона путалась во временах, не зная где находится — в его прошлом, настоящем или будущем. И вместе с этим знала, что она —неизведанные земли даже для самой себя, и как бы Малфой не показывал свою решимость, он просто не мог знать территорию её разума, ровно также, как не знала её и сама Гермиона. В этот момент она увидела ситуацию с другой стороны — как бы там ни было, даже если Гарри заупрямится и никогда не вернёт того, её Драко, она хотела быть для Малфоя ценной сама по себе. Без воспоминаний, условностей, долга. Она хотела, чтобы каждый день он был с ней, а не с той, какой он её помнит, не с той Гермионой, которую он ждал, когда решался принять на себя заклятие. Она хотела, чтобы каждый раз, каждый день, от начала до конца он выбирал её. Так, стоя по середине гостиной старост, героиня второй магической войны, сильнейшая волшебница поколения, Гермиона Грейнджер, имея на руках всё, чтобы добиться того, чего так долго хотела, приняла решение, которое никогда не принимала раньше: Выбрать бездействие.

***

Ему снились её смех и волосы, в которых застревал свет, превращая их хитросплетение в изысканные ветки пильчатой вишни. И мягкость, такая мягкость, которую он не видел, которой не бывает. Он запомнил её со спины, запомнил белизну её кожи и солнце в её голосе. И больше ничего. Проснувшись утром, Драко долго ещё лежал на кровати, смакуя ощущение неги и расслабленной мягкой ломоты в теле, погружаясь в сон, который он сразу стал называть знамением. Он даже не мог помыслить, что это может оказаться лишь игрой его собственного разума. Драко никогда не видел, не чувствовал такого и поэтому верил, что, когда наступит время, они встретятся, и он прочувствует это наяву. А этот сон был для него знаком, что она была уже близко. Отчасти поэтому, его утро было поразительно неспешным. Он наслаждался каждым своим действием, ощущая её рядом. Незримо, где-то на горизонте, уже входящую в его жизнь, уже идущую к нему, и всей душой, всем духом он двигался к ней навстречу каждым жестом, скорее протанцовывая, чем проживая эти минуты. А в итоге, несмотря на медлительность, Малфой закончил свои обыденные утренние приготовления на десять минут раньше обычного. Он усмехнулся и ещё раз ощутил, что счастлив. Не думая о том, чем можно занять освободившееся время, Драко отправился на завтрак. Пока он шёл, утро, пахнущее морозом, приятно покалывало его кожу сквозь шерстяную мантию, наращивая ликование внутри. Оказавшись в зале, с улыбкой мартовского кота он опустился за практически пустой слизеринский стол и огляделся. Кажется, Малфой никогда не видел это пространство таким: свет струился из стрельчатых окон, заполняя зал, прыгая по ещё пустым серебрянным кубкам и тарелкам и проникая тем самым в самые дальние уголки; любой, даже самый тихий, шорох разносился по всему залу, словно безудержно резвящийся щенок; и люди. Люди были те, с кем он обычно не сталкивался. И среди этого всего он увидел её. Её волосы завивались кольцами и опускались на лучи света также причудливо, как и в его сне, а кожа была молочно-белой, какой он её и запомнил. «А ведь мы никогда с ней не были близки. Откуда же я мог знать это её тепло?» И будто почувствовав, что на неё смотрят — обернулась. Улыбка расцвела на её лице, и Драко понял, что пропал.

***

— Карри, успокойся, всё будет хорошо. И пожалуйста, перестань вертеться. Гермиона и её маленький друг шли по третьему этажу универмага Хэрродс, и Грейнджер изо всех сил старалась выглядеть спокойной, но в действительности таковой не была. Первая часть операции «Рождественский шоппинг» прошла успешно (слизеринцы освоились с тем, как работает лифт, научились ориентироваться по этажам и смешались с нетерпеливой праздничной толпой), но дальше всё обещалось быть намного сложнее. Призвав всю свою бдительность, Гермиона вела домовика за завязки мантии. Стараясь держаться от людей на расстоянии пары метров, она петляла между витринами, сворачивая каждый раз, когда кто-то шёл им навстречу. В это же время молодой эльф, проживший всю свою жизнь за стеной магического мира и никогда не бывавший в подобных местах, не переставал изумляться. Вокруг всё светилось, каждая полка была заполнена вещами тонкой работы, и было непонятно для чего многие предназначались, что делало их только интереснее. Наверное, если бы Карри оказался здесь один, то он часами бы перебегал от витрины к витрине, от стопки к стопке, изучая супницы, перебирая полотенца, рассматривая стаканы и чашки, венчики, бокалы, подсвечники, сандаловые шары и вазы, причудливые тарелки, скатерти и черпаки. Идти с Карри на привязи с каждым шагом становилось для Гермионы всё сложнее и сложнее. И всё же за первую половину дня она была спокойна. Волнение в ней вызывало то, что сегодня она должна вернуться в летнюю квартиру с двумя спальнями. Правда, эти чувства, даже для неё самой, были сокрытыми, поэтому она просто тихо закипала от того, что приходилось силком подгонять застревающего на каждом углу домового эльфа. «А зачем мне всё это?» «За тем, что ты хочешь, чтобы мир стал лучше!» «А он станет?» Гермиона выдохнула и внезапно поняла, что дьявольски устала. «Ещё несколько дней и будут каникулы, тогда отдохну.» Тем временем они приближались к желанной части магазина. Увидев стойки, Гермиона поняла, что продумала не всё — ножи лежали в стеклянной витрине, закрытой на замок, а значит близкого контакта с продавцом ей не избежать. Нужно было срочно что-то придумать. Но буквально в ту же секунду её отвлекло тихое «Ох...», прозвучавшее совсем рядом. Она развернулась как раз вовремя, чтобы поймать летящую вниз коробку и чайник на ней. — Простите, мисс! Карри не хотел! Это плащ! Он зацепился за угол! А Карри недоглядел! Карри так виноват! Так виноват! Зная, что дальше последуют очень громкие и неудержимые самоистязание домовика, скорее всего с самобичеванием, она почти скороговоркой выпалила: — Всё в порядке, Карри! Всё в порядке! Просто... Будь немного осторожней, ладно? И придерживай края мантии. Она сняла куртку и повязала её вокруг талии. Кажется, такой длины было достаточно, чтобы под ней смог спрятаться эльф. Найдя глазами работника отдела, Гермиона дёрнула за завязки и шепнула: — Карри, держись как можно ближе. Домовик прижался к её ноге. Гермиона почувствовала, насколько эльф испугался — до дрожи. Он никогда не общался с маглами, ничего о них не знал и, конечно, очень боялся. В миг универмаг из огромной сказочной страны блеска и праздника превратился для него в сияющий ночной кошмар. — Всё будет в порядке, не волнуйся. Просто нужно немного помолчать, пока я буду подавать тебе ножи. А ты ущипни меня, когда какой-нибудь покажется тебе особенным, ладно? — ответом ей послужила тишина. — Если понял, то ущипни меня прямо сейчас. Ай! — оказалось, у домовиков довольно сильные пальцы. Она осторожно потёрла уязвлённое место на бедре и прошептала: — Примерно так, но можно чуть слабее. Неспешным шагом, стараясь не показать того, что волнуется и что к её ноге прилипло около сорока фунтов живого веса, Гермиона шла к витрине, собираясь совершить самую странную покупку ножей в истории человечества. Дойдя до цели, она обвела взглядом зал, цепляясь за ближайшего продавца, который в мгновение оказался рядом с ними. — Добрый день, вы не поможете мне? — Да, мисс, конечно. Что вы хотели? — Я хотела бы приобрести ножи в подарок, но точно не знаю какой именно марки. Пожалуйста, помогите мне с выбором. — Вас интересует что-то конкретное? Может быть, ножи для какой-то особой цели? — Нет, самые разные, даже, скорее, набор. И если это важно, сумма не играет большой роли, главное, чтобы они понравились. Можно даже начать с самых дорогих. Продавец улыбнулся: — Конечно, мисс. Сейчас принесу ключи от витрины. Молодой человек двинулся в ту сторону, где стоял Карри, и Гермиона ощутила, как эльф забрался на её ногу, будто на ствол дерева. Она ещё несколько секунд простояла натянуто улыбаясь вслед продавцу, а потом шикнула: — Карри, слезай немедленно! Это глупо! — Гермиона почувствовала, как осторожно эльф спускается на пол. — Тебе сейчас очень понадобятся свободные руки. Встань передо мной, — молчание, — ущипни меня ещё раз, если ты согласен. Он снова ущипнул, в этот раз Гермиона была готова к этому и уже не вскрикнула, а только на секунду скривила лицо, понимая, что завтра её ноги будут в синяках. Продавец вернулся через несколько минут с огромной связкой ключей, открыл витрину и стал один за другим предлагать Грейнджер ножи. Девушка брала их, вертела на свету, а потом опускала руку вниз, будто примериваясь к весу, а на деле отдавала нож домовику, который, скрытый мантией-невидимкой с одной стороны и курткой Гермионы с другой, стоял совсем рядом. Первый, второй, третий, пятый, седьмой, двенадцатый... Все ножи Карри возвращал ей почти сразу. Гермиона почти слышала в своей голове, как у него на языке вертятся слова о том, что домовику ничего не нужно, что всё это напрасно и что он здесь только ради неё. Но на семнадцатом ноже он чуть задержался и вернул его не так быстро, как предыдущие. Гермиона с облегчением вздохнула. Этот нож, видимо, подходил. По крайней мере, он больше остальных приглянулся эльфу. Но уже знакомой боли в бедре от пальцев Карри Гермиона всё равно не ощутила. — Кто бы сомневался, — пробормотала Гермиона. — Вы что-то сказали, мисс? — Да. Эти очень похожи на то, что нужно. Отложите их пока, пожалуйста. Они перепробовали ещё около десятка наборов, но такого же замирания и нерешительности эльфа больше ни один нож не вызвал. — Значит, мы возьмём те. Уловив лёгкую волну удивления на лице продавца, который, как и полагалось хорошему работнику, промолчал, Гермиона поняла что сказала и торопливо добавила: — Я хотела сказать «я», «я возьму», — и засмущалась окончательно. Расплатившись на кассе и с благодарностью забрав красно-зелёный пакет, Грейнджер повела домовика в секцию игрушек, где должен был находиться Гарри. Их путь пролегал через два отдела, которые вызвали у неё неожиданные чувства: книжный и товаров для творчества. Проходя мимо пёстрых обложек, которые могли бы стать для неё ловушкой ещё пару месяцев назад, Гермиона внезапно почувствовала отвращение. Она будто шла мимо отряда лицемеров, которые обещали ей ту жизнь, которой на самом деле не существовало, которые обманывали её много лет и не собирались даже за это извиняться. Из этого отдела она вылетела жутко злая и, как назло, прямо на Малфоя. — Полегче, Грейнджер! Тебя что, какой-нибудь трёхтомник покусал? «Вот что за чёрт!» — Не до тебя, Малфой. Мне надо идти. — Значит, пятитомник, — фыркнул Малфой, отворачиваясь. — Да что ты вообще знаешь обо мне, Малфой? Думаешь, книги это вся моя жизнь? — Нет, не думаю. Ещё помощь страждущим мира сего. Гермиона вскипела. Вскипела от того, что справа от неё, под мантией-невидимкой, стоял домовик, от которого сегодня она неимоверно устала, в левой руке Грейнджер держала пакет с ножами для этого самого домовика, а перед ней стоял юноша, с которым она начала встречаться только потому, что не знала как отказать и чтобы сберечь чувства которого она уже сделала многое и многое ещё продолжала делать. В общем, вскипела она от того, что Драко был прав. — Он ещё и издевается! Знаешь что, с Крамом я тебя познакомлю, а вот свой серпентарий будешь сам по Лондону водить. — Да ладно тебе! Не кипятись ты так. — Может быть, ты удивишься, но мне надоело быть всем должной, — она невольно дёрнула завязки мантии эльфа, и Карри еле слышно пискнул, — а ещё слышать твои вечные издевательства. Так что разбирайся со своими слизеринцами сам. И заруби на своём аристократическом носу, что с сегодняшнего дня я отвечаю только за себя. Ясно?! — Предельно ясно, Грейнджер. Давно пора. — Что? — Давно пора. Гермиона не понимала, что происходит. Кажется, она только что наорала на Малфоя, а он в ответ... поддержал её? — Грейнджер, если ты хочешь спросить каково это, когда ты живёшь чужой жизнью, можешь спросить меня. И я знаю, что если ты захотела прожить свою жизнь, а не чью-то ещё, сейчас — всегда самое лучшее время, чтобы начать. Гермиона впала в оцепенение, в котором, возможно, простояла ещё долго, если бы не Карри, который нервно переступая с ноги на ногу случайно натянул шнурок мантии. — Мне... Мне надо идти. Малфой же в это время пытался вспомнить, как вообще он общался с Грейнджер последние полгода, и с чего это она устраивает ему истерики. Гермиона развернулась и быстрым шагом, сбегая из этого отдела предателей во главе с генералом Драко, прошла через проём в стене и оказалась среди масляных красок, мольбертов и холстов. Чуть дальше был другой зал, с гипсовыми фигурами и деревянными шарнирными человечками, после — стеллажи с книгами по искусству и дизайну, мимо которых она прошла с каким-то особенным трепетом, легко касаясь корешков, а потом ещё один отдел, блистающий цветами красок и пастелью, во главе с витриной, заполненной ящичками с тюбиками и кистями. В общем, дойдя до отдела игрушек она была уже абсолютно спокойна. Гарри находился в идеальной позиции, чтобы скрывать домовика — в центре железной дороги, по которой под внимательным взглядом самого известного волшебника Великобритании наворачивал круги локомотив с тремя разноцветными вагончиками. Гермиона отдала ему пакет с ножами, тесёмки волшебной мантии и отправилась искать место для аппарации, чтобы приступить к третьему пункту своего плана на день. Стараясь не смотреть по сторонам, она добралась до туалетов. В помещении было пусто, и Гермиона с облегчением выдохнула, прошла в самую дальнюю кабинку и заперла её изнутри. Затем, чтобы обеспечить неприкосновенность этой самой кабинки на время своего отсутствия, она достала из сумочки пару высоких ботинок и поставила возле унитаза, критически оглядела итог и, удовлетворившись им, трансгрессировала.

***

Квартира встретила её ровно такой, какой Гермиона ту запомнила, будто они покинули это жилище только вчера. Даже книги на столе лежали всё те же. К её удивлению, здесь было чисто: ни пыли, ни грязи, ни затхлого воздуха. Наверное, кто-то из домовиков Малфоя следил за порядком, но надеяться на столь удобную встречу Гермиона не стала. Ей необходимо было найти платье, которое ей подарил Драко, и комплект белья для него, который он ей не дарил и который в их первую ночь в спальне Малфоя, она ему вернула. Грейнджер почувствовала, что у неё в груди, как будто заурчал, зашевелился маленький рыжий котёнок, и ей пришлось собрать все силы, чтобы не рухнуть в череду воспоминаний. Она прошла в комнату слизеринца и распахнула шкаф с одеждой. Платье висело с краю. Среди всей строгой гаммы дорогих костюмов и рубашек Малфоя оно выглядело неуместным. Казалось, будто его полотно мечтает золотистым ручьём облизнуть дерево магического гардероба и стечь вниз игривым потоком. Гермиона с трепетом достала платье и некоторое время с нерешительностью смотрела на него. В глубине души она наслаждалась всеми светлыми чувствами, с которыми оно у неё было связано. Нет, не вспоминая, а лишь погружаясь в то мелководье памяти, где жило предчувствие образов, незамутнённое сознанием действий и форм. С нежностью и заботой она свернула платье и уложила его в свою сумку. Осталось совсем немного: — Акцио лифчик! Ничего не произошло. Может быть, акцио не любит сленг? — Акцио бюстгальтер! Во второй спальне скрипнул ящик комода. «Ну да, логично. У меня то их полно.» Из соседней комнаты к ней прилетел её бледно-голубой бюстгальтер, из чего она сделала вывод, что: а) акцио, вполне ожидаемо, любит точность; б) в комнате Малфоя бюстгальтеров не было. «Грейнджер, а ты уверена, что этот магический вариант белья не называется как-нибудь по-другому?» Джинни наверняка могла бы ей помочь, но её всё равно здесь не было, а светить Патронусом перед толпой покупателей Хэрродс Гермиона не собиралась, поэтому засучив рукава стала один за другим обыскивать ящики. За следующие полчаса она не на шутку разгорячилась. Обыскав комод, стол и все шкафы в комнате она в отчаянии, скорее для полной уверенности, чем действительно надеясь найти тайник, простучала половицы паркета, но без успеха. Поняв, что в этой комнате она не сможет найти то, что ищет, и порядком вымотавшись, Гермиона села возле кровати и зарылась пальцами в волосы, пытаясь понять, придумать, вспомнить. Ей нужен был повод, ей нужно было знать где искать. «Чего ты не видела? Чего здесь не хватает?» И через минуту ответ пришёл к ней сам собой: «Запонки и булавки.» Гермиона подскочила и принялась расхаживать по комнате. Она была взбудоражена, ведь теперь стало ясно окончательно, что сегодня ей придётся тайно проникнуть в Малфой-мэнор. А ведь Грейнджер уже почти забыла каково это — строить дерзкие планы и приводить их жизнь, быть на грани, ну или что-то вроде того. Всё взвесив Гермиона пришла к выводу, что, по сути, она ничем не рисковала. Если что-то пойдёт не так, вряд ли Гарри будет упорствовать в том, чтобы вернуть Драко воспоминания, и тогда любые неурядицы будут улажены, но сама идея тайной прогулки в старинное поместье вызвала такой всплеск адреналина, что гриффиндорка впала в сладостный экстаз. Где-то на краешке сознания она понимала, что это нисколько не соотносилось с её мечтой, чтобы всё закончилось, но ведь эти желания были слишком разные — желание избежать страдания и жажда эмоций. Она засиделась. Гермиона всё ярче и ярче понимала, что засиделась в обычной скучной жизни, что её душа жаждет ярких красок и бушующих страстей, как в книгах. «Как в книгах...» Она на мгновение вспомнила своих бумажных предателей и тут же резко вернулась к идее штурма Малфой-крепости. И вот уже через пару минут Грейнджер стояла у входа в поместье. Малфой-мэнор выглядел совсем не так, каким она его запомнила и даже не так, как в прошлую Пасху. Не только потому, что кустарники были покрыты белой изморозью, а стылый ветер пронизывал насквозь не только ограду, но и саму Гермиону: у высоких кованых ворот стояли два доспеха-охранника, которых совершенно точно не было раньше. Когда Гермиона попробовала сделать шаг к воротам, железные великаны молча перегородили дорогу, скрестив алебарды прямо перед её носом. Девушка же, окинув взглядом их обоих, возмущённо воскликнула: — Я гостья! Спросите у Ирви! Доспехи переглянулись. Гермиона стояла скрестив руки на груди и упрямо смотрела то одному, то другому из них туда, где, по идее, за шлемом должны были быть глаза, но всё равно испугалась, когда из магических жестяных банок прозвучал один и тот же окутанный гулким эхо голос: — Миледи, прошу вас, соблаговолите подождать минуту. Ирви придёт за вами. Рыцари вернулись в прежнюю стойку, будто бы девушки здесь и не было. Гермиона почувствовала себя неуютно. Доспехи больше не подавали никаких признаков жизни, а одинокая девушка у замёрзшей ограды наверняка выглядела очень глупо со стороны. Но Ирви появилась действительно очень быстро. — Мисс Грейнджер! Ирви рада видеть вас! Вы, наверное, к Лорду Малфою, но его нет сейчас в поместье. — Здравствуй, Ирви! Я знаю, что его нет. Дело в том, что я одолжила ему одну свою вещь и хотела бы вернуть её обратно. Драко думает, что она, скорее всего, находится рядом с другими его драгоценностями. Ну вроде запонок, булавок, но он не уверен. Пожалуйста, проведи меня в его комнату, я заберу свою вещь и уйду. Ирви тревожно замолчала. Пускать чужого человека в дом не было обычным делом, а с другой стороны, это же была мисс Грейнджер, «близкий друг» хозяина. — Ну же, Ирви! Он же ещё летом попросил тебя выполнять любые мои просьбы! Гермиона увидела, как эти слова действительно успокоили эльфийку, и она кивнула: — Хорошо, Ирви проведёт мисс Грейнджер. Идёмте. Эльф развернулась и, подняв левую руку в жесте, напоминающим приветствие, прошла сквозь тёмный, словно обратившийся в дымку тумана металл, Гермиона последовала за ней, не зная зачем, но так же поднимая руку. — А ты разве не можешь меня просто перенести туда? — Ирви запрещено переноситься в комнаты хозяев. — Понятно. На самом деле Гермионе ничего понятно не было. Но если она начнёт расспрашивать, то Ирви может заподозрить, что Малфой вовсе не в курсе её прихода и совсем не в курсе, что она собирается рыться в его вещах. Всё, что ей оставалось, это идти как можно быстрее, чтобы случайно не попасться на глаза хозяйке дома, если вдруг та решит выглянуть из окна, чтобы полюбоваться прозрачным зимним садом. — Ещё я хотела тебя кое о чём попросить. Ты не могла бы не говорить никому, что я приходила? — Не беспокойтесь, мисс, все слуги забывают всё, что видят, это часть нашей работы. Эльфийка нежно улыбнулась гостье, а Гермионе от этого резко стало стыдно. Ведь Ирви, наверное, подумала, что Гермиона хочет скрыть от матери Драко их связь, а не то что, она... «Интересно, а это можно назвать кражей? Ведь я заберу только своё бельё. Хотя оно формально всё же его...» Гермиона улыбалась, вспоминая их танец и их игру, вспоминая как напилась, чтобы найти в себе силы поговорить с Драко, вспоминая как в той комнате, в которую она сейчас шла, ей каждый раз было всё равно, что происходит в мире вокруг. За этими приятными мыслями она не заметила, как они уже дошли до входа в поместье. Ирви провела её к лестнице, и эльфийка с девушкой стали подниматься. Гермиона старалась идти как можно тише, чтобы Нарцисса так и осталась в неведении о её приходе. Эльф шла впереди неё, перепрыгивая со ступеньки на ступеньку. Гермиона заметила, что свет на лестнице был очень странным. Он был одновременно ярким, белым, дневным и вместе с тем будто приглушённым. Когда она подняла голову, всё встало на свои места. На этой лестнице Гермиона оказывалась буквально пару раз. По вечерам здесь горели свечи, а днём свет был настолько естественный, что она до этого момента не задумывалась о том, откуда он берётся. Над её головой раскинулось огромное окно, припорошенное снегом. Свет действительно был дневным и действительно приглушённым. Этот стеклянный диск напомнил Грейнджер ещё раз о том, кем был Малфой — аристократом с огромным домом, с огромным состоянием, с вековой семьёй и с почти бесконечными возможностями. Не удивительно, что он был другим, что он хотел и делал то, о чём другие не могли даже подумать. Что-то вроде этого окна в потолке. Увлёкшись своими мыслями, Гермиона даже не заметила, что Ирви привела её в другую часть дома. Она не понимала это до тех пор, пока домовик не открыла перед ней дверь совсем незнакомой комнаты. Поймав недоумённый взгляд гостьи, эльфийка понимающе улыбнулась и ответила: — Зимой Лорд Малфой обычно предпочитает эту спальню. — Конечно, — Гермиона понимающе кивнула. Затем Ирви откланялась, попросив позвать её, когда юная мисс закончит. Гермиона проследила за тем, как исчезает домовик, и стала рассматривать комнату. В отличие от той комнаты Малфоя в которой Гермиона была прежде, эта выглядела куда более строгой и холодной, как и сама зима. Всё вокруг сияло черным, белым и серебряным. Даже подоконники облицованны чёрном мрамором с белыми прожилками, а на них стояли цветочные горшки уже из белого мрамора с чёрными. В комнате было полно вещей, украшенных сапфирином, который в сочетании с изобилием света, делал комнату живой. Чуть приглядевшись, Гермиона поняла, что на самом деле в комнате переливалось множество разных оттенков, что белый мог быть и молочным, и снежным, а чёрный простирался от угольно-чёрного на спинке кровати до иссиня-чёрного, который перетекал в белую каёмку на шкуре-ковре. Немножко придя в чувства от окружающего её великолепия, Грейнджер приступила к поискам. Воскресив в голове всё содержимое комнаты Драко в их квартире, она принялась осматривать те шкафы, что не имели там своих копий. И ей повезло. В первом же ящике комода она обнаружила тот самый свой комплект, который, как показалось Грейнджер, всё ещё хранил её собственное тепло. Гермиона улыбнулась. А через секунду улыбнулась ещё больше, потому что заглянув в ящик ещё раз она увидела, что чашечки её лифа укрывали собой небольшую игрушку, гиппогрифа. Он был старый, потёртый, засаленный и явно любимый хозяином. Гермиона достала его и поставила сверху на комод. Залюбовавшись, она отошла на шаг и чуть наклонилась, чтобы внимательнее рассмотреть свою находку. Внезапно по игрушке будто пробежала рябь, благородное существо расправило крылья, тряхнуло головой и поприветствовало юную мисс. В голове девушки тут же всплыли уроки Хагрида о том, как необходимо вести себя с этими королевскими созданиями. Она ещё раз немного отошла назад и сделала ответный реверанс, надеясь не рассмеяться, ведь только в процессе Грейнджер поняла, что это уже её второй поклон. Затем Гермиона внимательно присмотрелась и убедилась, что игрушка спокойна, девушка поднялась и стала с интересом рассматривать маленькое животное. Гиппогриф выглядел умиротворённым и, не обращая никакого внимания на Гермиону, начал чистить свои перья. Он выглядел таким милым в своей сосредоточенности, что Грейнджер невольно улыбнулась и аккуратно, одним пальчиком, погладила его. Ей вдруг стало понятно, почему тогда, на третьем курсе, Малфой нахрапом полез на Клювокрыла. Ведь у него был друг, который на глазах всей школы «сбежал» к Поттеру, а после ещё и напал. Да, наверное, если бы в её жизни гиппогрифы были именно такие, как этот малыш, то она бы и не подумала, что он может причинить вред. Игрушка под её пальцами издавала звуки, напоминающие что-то среднее между клёкотом и мурчанием. Гермиона аккуратно взяла его за бока и вернула в ящик, надеясь, что темноты будет достаточно, чтобы гиппогриф уснул. Окинув комнату беглым взглядом и снова чуть не попавшись в ловушку мечтаний, она решительно позвала Ирви. И попросив проследить за игрушкой, которую случайно разбудила, сказала, что готова вернуться обратно. В туалетную комнату универмага Грейнджер вернулась с привычным звуком хлопка аппарации, который, к сожалению, не был привычен девушке из соседней кабинки, и Гермионе пришлось спешно извиниться перед той «за свой кишечник и непереносимость лактозы». Вернувшись в торговые залы, она посмотрела на часы. У неё осталось всего сорок минут, а впереди было ещё очень много покупок. В чехарде дней Гермиона совершенно забыла о Рождестве. Впервые в жизни она стояла в центре огромного универмага, держа в голове список друзей, но понятия не имея, что именно хочет им подарить. Придумать она уже точно не успеет, так что у неё оставался последний шанс. «Ладно, расслабились и пошли.» Несколько лет назад Гермиона прочитала про один метод работы с подсознанием, который автор описывал как самый быстрый способ решения всех проблем. Он говорил, что все ответы находятся внутри самого человека, и если просто расслабиться и отключить разум (который является самой эволюционно незрелой частью организма), то все страхи пропадут, а действия произойдут сами собой, достаточно дать телу нужный посыл. За неимением времени и альтернатив, Гермиона решила воспользоваться этим методом. Всё равно более безумным этот день уже не мог стать, так что терять ей было точно нечего, а страхов уже просто не осталось. Она вдохнула и выдохнула. Гермиона прокрутила в голове всех, кого хотела поздравить. Их привычки, особенности характера, самые большие радости и горести, всё, что она знала о своих друзьях. И непрерывно воскрешала это в своей голове, петляя по этажам и иногда хватаясь за какие-то, как ей казалось, случайные вещи. Так она купила машинку для изготовления мороженого Миссис Уизли, расчёску для Гарри, тушь для ресниц для Джинни, боксёрские перчатки для Рона, детский научный набор для мистера Уизли, какой-то чай для тёти и ещё много непонятных ей самой вещей, которые в беспамятстве будто сами скользили в её руки. Пару раз она пугалась и выпрыгивала из этого странного потока, который её нёс на рациональную сушу, но на ней девушка терялась ещё больше. Последний месяц уничтожил веру Гермионы в себя и взорвал всё её опоры. И теперь в такие минуты ей просто ничего не оставалось, кроме того как остановиться, сделать несколько вдохов, вновь перебрать в голове родных и близких и снова окунуться с головой в поток эфира. И вот, Гермиона Грейнджер, скорее скользя, чем идя по универмагу, по-прежнему не зная за чем именно, осознала, что подарки для всех уже куплены, но ноги продолжали нести её по этажам. Она не понимала и не могла объяснить ни одну из своих покупок, и вместе с этим продолжала идти за этой странной силой. И тут взгляд Гермионы наткнулся на последнюю вещь, которая в этот день оказалась в её руках. Помните, как иногда в фильмах показывают, что люди влюбляются? Как вокруг предмета чувств всё становится размытым, звуки исчезают, и остаётся только сам человек. Примерно так, находясь в каком-то помутнении, Гермиона, впившаяся взглядом в витрину, прошла через отдел художественных товаров и купила огромный деревянный ящик с кистями и красками.

***

Украшенная пёстрыми пакетами шумная толпа ввалилась в главные ворота Хогвартса. Гермиона, как основной предводитель этого покупочного безумия, поздравила слизеринских студентов с наступающим Рождеством и попросила постараться дойти до гостиной без происшествий. Грейнджер светилась. На душе у неё было легко, из груди рвался смех, а настроение было слишком задорным, чтобы на этом останавливаться. Гермиона хотела веселиться, поэтому предложила Гарри сыграть партию в шахматы, на что он согласился, хотя, кажется, понимал, что шахматы они даже не достанут. Гриффиндорская гостиная в этот день была неспокойной: кто-то из учеников открыл набор из магазина Джорджа, и многолюдная комната то и дело озарялась новой шутихой. Вокруг было радостное ликование, разговоры, смех, в общем, впервые за очень долгое время Гермиона почувствовала себя в гостиной факультета не просто студенткой с теми же цветами на нашивках, а его частью. Она, как и все, захлёбывалась чаем и рассказами, ребячливо проводя время, и не думала ни о чём. Когда студенты постепенно начали пропадать из гостиной, отправляясь на ужин, Гермиона стала собирать пакеты со своими покупками, разбросанные по полу. — Я тебе помогу. Гарри забрал большую часть её сумок и ласково подтолкнул в сторону выхода из башни Гриффиндора. Они шли к своим комнатам и обсуждали то самое будущее, до которого оставалось меньше полугода. Уже почти перед ними, совсем близко, была огромная, бесконечная сказочная жизнь, и вся для них и в их руках. Им было хорошо. И Гарри давно не было хорошо именно так. Гермиона была одной из немногих, кто, как и Гарри, относился к магическому миру как к подарку, чуду, и обсуждать своё будущее с ней, было изысканным деликатесом на его столе общения. Да и попросту он соскучился. А в эти минуты Гермиона снова была с ним. Та самая Гермиона, которую он ждал. Они ждали. И в этот момент на какую-то секунду он засомневался. Он захотел оставить всё как есть сейчас, он испугался, что она снова пропадёт из его жизни... Но только на секунду. В следующую он отчётливо увидел, что это не его решение. — Как ты думаешь, Малфой сейчас в башне? — Не знаю, а что? — Гермиона удивлённо посмотрела на друга. — Погоди, ты... Ты хочешь.. Тук. — Определённо, да. Тук. Гермиона сглотнула, ощущая, что её сердце, будто не находя себе места внутри, заколотилось с удвоенной силой. Они уже почти подошли к башне. Девушка не заметила как ускорила шаг. Гарри смотрел на её щёки, которые налились румянцем, на нервно перекатывающиеся губы, на то, как сама Гермиона дрожала от нахлынувших эмоций. Тук. Тук. Это было странно. Сердце Гермионы неистово стучало, но внутри она была спокойна. Ещё чуть-чуть. Ещё немного и Драко вернётся, но это не вызывало ощущения перемен. Она шла быстрым шагом, но не от того, что предвкушала встречу, а от того, что ей было интересно. Она чувствовала, что стала независима, что Малфой теперь был не символом её счастливой жизни, а подарком, который она ждала и хотела распаковать. Она почувствовала, будто сегодня купила не набор красок, а объективы и линзы, через которые теперь будет по-другому смотреть и на мир, и на жизнь, и... на Драко. Поттер еле поспевал за ней. Тук. Интересно, а чего захочется Драко? Захочет ли он узнать, как она прожила эти дни? Или, наоборот, он захочет убедиться в том, что его шалость удалась — проверить Гермиону на прочность? Понравится ли она ему такая, какая сейчас или окажется, что им теперь не по пути? В любом случае Грейнджер хотела выяснить это. А может быть он ждёт? Может быть он сам не знает, но с нетерпением ждёт, когда она вернётся в его воспоминания? Будет ли ему больно вспоминать? Гермиона надеялась, что нет. Тук. Тук. Тук. Казалось, удары сердца вот-вот сольются в единый гул. Мгновение, и благородный рыцарь с поклоном отходит в сторону, пропуская Гермиону и Гарри во внутрь. Она делает шаг, и сердце пропускает удар. Другой. Третий. Тук. Нужно было выходить из ступора и Гермиона усилием воли заставила лёгкие расшириться и запустить внутрь воздух, вспоминая о том, каково это — дышать, принуждая сердце биться снова. За эти полгода она уже усвоила, что воздух — её главный помощник, который каждый раз давал ей силы выбраться. Перед ней стоял Малфой, а перед Малфоем, спиной ко входу, стояла девушка. Её волосы были почти такие же как и у Гермионы, только чуть длиннее. Незнакомка была немного выше её ростом и… Малфой держал ту за руки, притягивая к себе, ровно также, как когда-то притягивал Гермиону. Тук… Сердце билось испуганно вяло, будто мертвецки устав или опьянев. На секунду Грейнджер захотелось, чтобы её вообще здесь не было. Тук. За спиной Гермионы возник Гарри, и двоих наблюдателей Малфой игнорировать уже не мог. — Вы, кажется, куда-то шли? — Ой! — неизвестная девушка отпрыгнула от Драко, оборачиваясь назад, чтобы увидеть вошедших. — И тебе хорошего вечера, Малфой, — прохладным от удивления голосом сказал Гарри, выходя вперёд. Поттер понимал, что Гермиона вряд ли что-нибудь может сказать, и постарался закрыть её от взгляда Драко и незнакомки. «Спугнули» — подумал Малфой. Пуффендуйка была тихоней, и на то, чтобы остаться с ней наедине, Драко потребовалось много времени, обаяния и немного слизеринской хитрости. Хотя это время было приятным, и Малфой насладился им на столько, что даже обычная злость по поводу сорвавшихся планов, даже несмотря на то, что причиной этому были Поттер и Грейнджер, внутри него не появилась. Драко почему-то был уверен, что спешить некуда и всё успеется. Он постарался не подать виду, что разочарован упущенным моментом и, повернувшись в сторону девушки, произнёс: — Если хотите познакомиться, то эту девушку зовут Одри, Одри Холл. — Привет! Я Гарри Поттер, а это Гермиона Грейнджер. — Я очень много о вас слышала. Гермиона стояла как в воду опущенная. Она понимала, что нужно что-то сказать, но у неё не было ни единого варианта что именно. — Я был бы рад, если бы ты не слышала ничего, — Гарри улыбнулся. Он всеми силами пытался отвлечь внимание на себя, только бы дать Гермионе время, чтобы перевести дух. — Я, наверное, пойду, — Одри подняла взгляд на Малфоя и чуть сдавила его руку, передавая какой-то только им двоим понятный импульс. Он кивнул (всё равно эти двое испортили всё настроение) и, прежде чем проститься, погрузился в её тёплый, мягкий взгляд. Пуффендуйка улыбнулась, чуть склонив голову в ответ, и выскользнула из комнаты. В гостиной повисло молчание. Слишком долгое. И несмотря на то, что Драко был где-то в своих мыслях, пауза из драматической всё больше перетекала в неловкую. Гарри не знал что сказать, и Гермиона понимала, что прикрытие в лице друга подходило к концу. Мужаясь, она разомкнула губы и заговорила, заботясь, насколько могла, о том, чтобы её голос звучал твёрже, чем это было на самом деле: — Мы с Гарри хотим подготовиться к контрольной по зельям и попросить домовиков принести нам ужин сюда. Хочешь чего-нибудь? Малфой, хоть и стоял на месте, устремлялся куда-то вдаль. Его взгляд уже через пару метров должна была остановить стена, но он будто смотрел дальше, за неё, не видя препятствий и каменной кладки. — Я хочу поцеловать Одри… — голос Драко напомнил Гарри, какой Рон был под действием амортенции — мечтательный и совершенно точно не осознавающий, что он говорит. А в особенности, что говорит с двумя гриффиндорцами. Вместо сжатия сердечной мышцы Гермиона почувствовала, как сжались её рёбра, сдавили все внутренности в тесный ком, причиняя боль снова. И все её силы в эти минуты уходили лишь на то, чтобы не расплакаться. — А от нас ты чего хочешь? Благословения? Не дожидаясь ответа, трясущаяся от ярости и бессилия она повернулась в сторону своей комнаты и замаршировала большими шагами. — Герми, может я приду позже? — голос Гарри был заботливо взволнован, но ей сейчас было всё равно. — Как хочешь, — с напряжением сказала она и побежала по лестнице, с остервенением ставя ногу на каждую ступеньку. Когда она была уже почти у самого верха, до неё донеслось снизу: — Что это с ней сегодня? — удивлённо произнёс Малфой. — Сам как-нибудь спросишь, — ответил Гарри, понимая, что тот не спросит никогда. Гермиона влетела в комнату, захлопывая за собой со всей силы дверь, желая отгородиться от всего того, что осталось внизу. Рассыпая пакеты с покупками по полу, она дёрнулась к окну, думая свеситься, вытянуться, быть как можно дальше. Страдания сдавили её маленькое тельце, перетянули поперёк в разы теснее, чем верёвки Инкарцеро. Девушка коснулась холодного стекла и поняла, что у неё нет сил, чтобы даже открыть окно. Она зажмурилась, из гортани рвался крик, но Гермиона не могла себе его позволить, не могла, не должна была. Именно в этом и был смысл затеи Малфоя, чтобы она смогла быть счастливой без него. Гермиона закусила запястье. Ноги подкосились, и она осела на пол. Истерика заставляла её жадно хватать воздух. Голова одновременно гудела и была пуста, как оживлённый перекрёсток без единого знакомого лица. Она пыталась понять хоть что-то, но отгороженная эмоциями не могла даже коснуться своих мыслей. Эти несколько минут Гермиона не существовала вовсе. А в это время Поттер, словно верный пёс, сидел с другой стороны двери. Он сомневался. Гарри понимал, что его подруге сейчас больно, и вместе с этим не решался войти, думая, что, как и в прошлый раз, она захочет остаться одна. Поэтому выбрал безопасное расстояние, на котором его не увидят ни Малфой, ни Гермиона. Так с одной стороны он был с ней рядом, хоть подруга и не видела этого, а с другой — она могла пережить всё так, как сама хотела. Прошло около двадцати минут и истерика Гермионы закончилась. В голове по-прежнему не было ни единой мысли, но она почувствовала, как сильно хочет пить. Девушка чуть приподнялась и потянулась к прикроватной тумбочке, на которой было несколько книг и стеклянный стакан. Дрожащими руками она наполнила его через Агуаменти. Вода принесла облегчение. Она вспомнила, как несколько недель назад, когда этот весь фарс только начинался, Гарри заставил её выпить такой же стакан прежде, чем она пойдёт в комнату. Тогда вода ей не помогла. А сейчас напротив. Интересно, почему? «Потому что ты стала более чуткой». Казалось, что это было уже в другой жизни. Она тогда была гораздо более жёсткой, непримиримой, железной. Сейчас же Гермиона с одной стороны была рада, что Гарри не последовал за ней — она сбросила первую волну чувств, но понимала, что дальше будет сложнее. Если до этого она могла бы и забить на то, что делали другие и жить дальше спокойно, не обращая внимания, то теперь нет. Теперь этот отклик, эти эмоции стали для неё слишком ценными, и она готова была погружаться в них, разбираться, разбирать скелет своих чувств по косточкам и вычленять то, что для неё важно. И вместе с этим ей нужна была поддержка. Отходя от ещё завывавшей в душе бури, она хотела присутствия любящего, нежного, бережного тепла человека. Прямо сейчас. Кого-то родного, кого-то, кто просто помолчит рядом, не будет спрашивать и давать советы, а просто побудет. Ей захотелось позвать Гарри, и она достала палочку. — Экспекто патронум! — сдавленным, кряхтящим от слёз голосом произнесла Гермиона. Из палочки вырвался лёгкий сизый дымок и развеялся в полумраке комнаты. «Нет…» Гермиона откашлялась, села прямо, сосредотачиваясь на заклинании. — Экспекто патронум! — уже уверенным, немного суровым голосом произнесла Гермиона. Дым хлынул сильным потоком, но, как будто утратив опору, сполз к её ногам. — Нет… — испуганно прошептала Гермиона. — Экспекто патронум! И снова ничего. — Экспекто патронум! Экспекто патронум! Экспекто патронум! — девушка уже почти кричала, перебирая счастливые воспоминания в голове, но ни одно из них не вызывало её юркую, весёлую, живую выдру. — Боже! Нет! НЕТ! — она судорожно размахивала палочкой. Крик был достаточно мощным, чтобы Гарри, сидящий за дверью, встрепенулся и перепугался, что произошло что-то ещё. Он всем телом навалился на дверь и влетел в комнату, где по центру стояла ошарашенная Гермиона, сжимая палочку в трясущейся руке, и беспомощно приоткрывала рот. — Гарри, я не… я не могу вызвать патронуса… Гарри! — она была растеряна. Казалось, это бессилие шокировало её гораздо сильнее, чем Одри в руках Малфоя. Поттер не знал что сказать. Он помнил, каким ударом такая потеря была для Джорджа, который сначала потерял брата, а затем и счастье от воспоминаний о нём, и если Гермиона вдруг потеряла свои чары… Он даже не хотел об этом думать. — Успокойся, Герми. Не случилось ничего непоправимого. Просто сейчас ты не чувствуешь счастья, так ведь? Гермиона опустила палочку. Она не чувствовала. Ничто сейчас не озаряло её душу, и это было понятно. Обессиленно она села на край кровати и уставилась на свои руки, ослабленно придерживая палочку пальцами. — Ты думаешь он ко мне вернётся? Гарри не знал о ком именно спрашивает Гермиона: о Патронусе или о Малфое, но в любом случае ответ был один: — Да, — он сел на кровать рядом с подругой. Что-то большое разом развернулось в груди Гермионы, и она резко обняла друга, снова начиная плакать. Оказавшись рядом с Гарри, несчастная почувствовала, что может расслабиться. Что он для неё территория мира, где ничего не грозит, где зелёные поля и тёплые ветра, а не вот это всё... — Если хочешь, я верну всё обратно прямо сейчас. — Даже не думай! — девушка вновь села прямо. Слёзы в момент высохли, а глаза теперь испуганно сверлили Гарри. — Он же этого не переживёт! Нет, переживёт, конечно, но ты только представь, каково ему будет! Он влюбился в одну девушку, — приступ тошноты заставил её судорожно сглотнуть комок из слюны и слёз, собравшийся в горле, — и вдруг выясняет, что любит ещё и другую, — Гермиона на мгновение затихла. — А что… что если он выберет не меня, — гримаса боли исказила лицо Гермионы. Она не знала, как эти слова вылетели из её рта, она не обдумывала эту фразу, это был не голос Гермионы Грейнджер, это был голос её измотанной перепуганной души, который гриффиндорка уже привыкла не замечать. Многие годы этот голос произносил слишком жестокие вещи. Он говорил ей о трудностях, о боли и лишь немного о надежде и вере. — Но ты и не узнаешь, если он не вспомнит. — Я сказала, нет! Гарри, наши отношения с Малфоем и так были не такие как у обычных людей и… Я бы хотела, боже, как бы я хотела, — она подняла голову, чтобы влага закатилась обратно в глаза и носоглотку, — чтобы он пришёл сам. Чтобы ни я, ни он больше никогда не сомневались, что всё было правильно. Чтобы и он не думал, что я выбрала его из жалости, и я не думала, что случайно ему подвернулась… Как же было больно. Лёгкие по-прежнему набирали воздух, сердце стучало, но грудная клетка была будто каменной. — Герми, я не очень понимаю... Кажется, я должен уважать твоё решение, но Малфой сам просил, чтобы к Рождеству я всё вернул на место. Гермиона притихла. Зачем Малфой поставил эту границу? Может быть, от того, чтобы встретиться с матерью уже в полной памяти? Вряд ли, сокрытые воспоминания совсем к ней не относились. Зачем? — Он может прожить и без этого. Честно говоря, мне кажется, он сможет теперь так пробыть и всю свою жизнь. Если за эти прошедшие недели ничего не случилось, то ещё от нескольких дней точно хуже не будет. И... Знаешь, в конце концов, если он отрезал себя от меня ради меня, я имею полное право продолжить это ради него. А если ничего не получится, тогда... тогда ему и не нужны будут эти воспоминания вовсе. — Гермиона, неужели ты хочешь оставить всё вот так? Ты с ума сошла?! — Нет, я не сошла. Гарри, просто поверь мне, ладно? — А если у него появятся какие-то последствия из-за этого? — Я схожу в библиотеку и всё проверю. Если что-то будет, мы это решим. А пока пусть всё останется так, как есть. Ремембро же и Obliviscatur finibus suis, верно? На мгновение лицо Гарри вытянулось от удивления, а после он улыбнулся. — Пора бы мне уже привыкнуть, что ты знаешь всё. И вместе с этим Гарри никогда не видел Гермиону такой холодной. Она была больше похожа на гранитную статую, внутрь которой ничего не проникало. И которая, конечно, уже не плакала. Смотря на эту железную леди, Гарри с ужасом осознал, что сейчас ему снова придётся выполнить ненавистную роль, нанося Грейнджер раны, заставляя кровоточить с одной лишь целью: чтобы она снова стала живой. — И ты действительно сможешь спокойно смотреть на них? — А у меня есть выбор? — Да, есть. Ты можешь закончить всё это прямо сейчас, они же пока только за руки держались. Никто и не заметит. Хотя внешне Гермиона оставалась всё такой же ледяной, по её щекам потекли слёзы осознания: — Иногда держаться за руку опаснее всего.

***

Гермиона стояла на балконе внутреннего двора и наблюдала за всем происходящим. Чуть впереди, на этаж ниже, Малфой танцевал. Он сжимал руку той самой Одри Холл и аккуратно вёл её по ограждению. Они стояли на тех самых перилах, через которые Драко и Гермиона пару месяцев назад перемахнули, спасаясь от навозной бомбы. — Тебе нужно идти точно по прямой. Вот так. Ставь теперь левую ногу между моих. — Драко, я же упаду. — Я тебя держу. Если сможешь здесь, сможешь и на паркете. Им, там внизу, было весело, а Гермиона злилась. Она пыталась сдерживать порывы всеми возможными способами, но если бы взглядом можно было поджигать, то студентка Пуффендуя уже давно бы покрылась огромными волдырями. — Гермиона! — тихий шёпот прямо над ухом заставил её вырваться из порочного облака мыслей о том, как она бы переломала шестикурснице ноги. — Гарри! — Гермиона схватила друга за локоть и оттащила подальше от перил. — Ты меня напугал! Что ты здесь делаешь? — Я искал тебя. И я хочу, чтобы ты мне вернула карту. — Что? Зачем? — Герми, это уже больше похоже на мазохизм. Ты целыми днями только и делаешь, что истязаешь себя, бегая за ними. Удивлённые ещё секунду назад глаза Гермионы в одно мгновение превратились в два озера, лицо скривилось, и по щекам потекли реки. Так было каждый раз, она была спокойной, но только до того момента, пока не начинала думать о том месте, которое занимала в этой истории. Гарри тяжело было это видеть, но он ожидал чего-то подобного, поэтому спокойно вытирал щёки подруги, чтобы хоть как-то её успокоить. Но она вовсе не хотела успокаиваться: — На её месте должна быть я, понимаешь? Там внизу, на перилах, должна быть я! — несмотря на рыдания, её голос был требовательным. Гарри поражался тому, что у Гермионы всё ещё были силы, чтобы сопротивляться. — Герми, ты же сама решила всё так... Поттер откровенно не знал что делать. Но, кажется, всё уже заканчивалось. Гермиона отстранилась от него и сама провела ладонями по щекам: — Да, сама. И это совсем не значит, что это решение далось мне дёшево или просто. И да, я всё ещё расплачиваюсь за него. И буду платить. Но я уверена, что это правильный выбор, — она всхлипнула. Слова её были резкими, но голос ныл, — возможно, самый правильный за всю мою жизнь, — Гермиона шмыгнула носом и стёрла ещё пару слёз. — Нам... Мне нужна эта возможность попробовать, понимаешь? Да, я страдаю и буду страдать столько, сколько сама захочу. И ты мне здесь не указ. — Она сделала несколько шагов обратно к краю балкона и посмотрела вниз, а затем обернулась. В полумраке Гарри видел только смутные очертания лица Гермионы и блики в её глазах. — Позволь мне это. Последняя фраза прозвучала более мягче, чем предыдущие и этим будто обезоружила Поттера. А снизу разносилось: — Раз, два, три, четыре. Раз, два, три, четыре. — Герми, но может лучше без этого всего, — он подошёл и встал рядом с ней, чтобы говорить потише, не привлекая внимания парочки снизу. — Я чувствую себя паршиво. Как будто это я виноват, что ты страдаешь. — Нет, Гарри, ты не виноват. Это мой выбор. Теперь точно. — Я не понимаю. Зачем тебе нужна эта боль? — Это прозвучит странно, — Гермиона усмехнулась, — но так я его люблю. У меня нет вариантов как любить его по-другому, только так, вслед, смотря как он отдаляется. Я где-то читала, что невиновность — это вера в добро перед лицом жестокости и боли. Говорят, это и есть Бог. И я вот верю, что любовь делает то, во что ты сам веришь. И я верю. Гарри молчал, не зная, что ответить. А в голове Грейнджер начала складываться цепочка. Малфой оставил её, чтобы любовь прекратила убивать Гермиону, а сейчас она это и делает. Как мало оказалось ей надо, чтобы вновь отказаться от всего, чтобы вновь упасть в пытку стенаний и грусти. И ей стало стыдно, поэтому она запустила руку в карман и достала оттуда карту: — Вот. Только, пожалуйста, не спрашивай. Просто возьми. Она сунула кусок волшебного пергамента ничего не понимающему Гарри и пошла к двери балкона, осознавая, что возвращаться к тому, что по-настоящему важно всегда тяжелее, чем уходить. Ещё несколько дней Гермиона была не в себе, картинки в её учебниках фыркали, убегали и злились, а она почти ни с кем не разговаривала, но и сама девушка, и те, кто хорошо её знали, чувствовали — всё к лучшему.