Mama I'm in love with a criminal

– Светло!       Ваня, задумавшийся о чем-то своем, сильно вздрагивает от громкого окрика и больно бьется коленкой о ножку стола. Он с трудом сдерживается, чтобы не зевнуть, цепляет на лицо выражение преданной глупости и разворачивается к любимому начальству. – Да, Андрей Андреич? – Что говорит наш эксперт? Есть какие-то зацепки? – Эксперт? – Светло изо всех сил старается не закатить глаза, не напомнить, что их эксперт разговаривать, вообще-то, не умеет, и не довести до скандала, выговора или чего-то подобного. – Работает. – Ну, а подробности? Мы, Ваня, не просто так его кормим, выделяем государственные средства! Когда результаты будут?       Хочется в лоб спросить Замая, какого, блядь, результата он ждет от пятикилограммового мехового мешка с самомнением размером с Главное управление и примерно такой же ленью, но Светло только прикусывает язык. Андрюха сегодня уже получил свою порцию начальственной любви, так что и подчиненным будет долго и печально нудеть в уши. – Указывает нам на интересный след. Если выгорит, то проведем операцию с коллегами из нарколожки. – Да? Оооочень хорошо! А как указывает?       Ваня тяжело вздыхает. Он заебался. У него суточное дежурство за плечами, двадцать семь часов без сна, восемнадцать висяков, и все ведут к долбаному Оксимирону. У него ноет поясница к дождю. У него закончился заварной кофе в кабинете, а от растворимого болит желудок. А его кот – нихуя не криминальный эксперт, а просто балованная рыжая скотина, и единственное, что он сделал для каких-либо расследований за всю свою службу, – это обоссал протокол допроса подозреваемого. Но Андрюша, он же Андрей Андреич, он же майор Замай, искренне думает, что их отдел вот-вот пойдет по стопам легендарного щукинского и защелкает дела, как орешки, благодаря взятой в штат животине.       На помощь приходит неунывающий Слава. – Андрей, ну ты такой интересный! Думаешь, все можно вот так на пальцах объяснить? Так, мол, и так: если Гриша стоит в асане “Собачка головой вниз”, то надо копать в сторону Парнаса, а если спит клубочком, то в сторону Гатчины? Было бы все так просто, в каждом отделе сидели бы мохнатые сотрудники. Но это же высокие материи! Нам такое…       Замай немного расслабляется, делает понимающее лицо, кивает. Ваня думает, что нужно купить Славяну пива после работы, но в его пламенную речь не вслушивается. Глаза начинают слипаться, бодрый голос, вещающий про неизведанное, убаюкивает, и Светло уже кажется, что он заснет прямо тут.       Раздается громкий стук, дверь со скрипом отворяется, и на пороге нарисовывается лейтенант из дежурки. Он о чем-то рапортует, переступает с ноги на ногу и все время поглядывает в Ванину сторону, словно пришел по его душу. Светло ни сводки, ни очередные происшествия не интересны. Он хочет домой, спать и в отпуск. – Я вообще-то… – Лейтенант мнется, виновато понижает голос, и Ваня настораживается. – Я за капитаном Светло. Там Евстигнеева взяли. Опять.       По кабинету проносится дружный стон. Слава глупо хихикает. Ваня хочет побиться головой о стол. Замай поджимает губы, пытаясь сдержать улыбку, но у него хреново получается. – Иди, Вань. Долг зовет.       Хочется сказать, где он видел этот самый долг и на чем он его вертел. И еще поплакаться на несправедливую тяжелую жизнь и тупых мафиози. Но Светло только встает, громко отодвигая стул, ни с кем не прощается и выходит из кабинета.       У Ивана Игоревича Евстигнеева, он же Рудбой, он же Охра, он же правая рука криминального авторитета Оксимирона, сегодня ярко-зеленые волосы. Он спит, растянувшись на узкой шконке в полный рост и, конечно, не помещается: ноги в белых, блядь, носочках свисают с края. Ваня завистливо вздыхает, потому что полежать и подремать вот так тоже хочется. Но вместо этого он садится на тяжелый стул, вытягивает гудящие ноги и рассматривает суперопасного преступника. У Рудбоя на одном носке светло-голубой развод, наверное, опять кроссы полиняли. Светло находит взглядом сине-зеленые найки. Они поставлены аккуратненько, как по линеечке, и стоят, наверное, больше Ваниной зарплаты за пару месяцев. – Эй, Евстигнеев! Подъем! Солнышко встало, птички поют.       Рудбой шевелится, потягивается всем своим длинным телом. Футболка с глупым перечеркнутым сердечком задирается, обнажает живот в пестрых татухах. Освещение в камере тусклое, и Ваня хмурится: он не может понять – вот та, маленькая, справа, – была уже или новая? Он окидывает напрягшиеся мышцы тяжелым взглядом и борется с желанием дать самому себе подзатыльник. Евстигнеев громко зевает, переворачивается на бок, подкладывает под голову сложенные лодочкой руки и только потом открывает глаза. – О, Вааааанечка. – Он сонно моргает, фокусируется на Светло и расплывается в широкой улыбке. – Извини, что заснул. Рубился с мужиками до четырех. Не смотрел стрим?       Ваня демонстративно утыкается в толстую папку с личным делом Рудбоя, надеясь, что уши у него не горят. Тот раз, когда он пропалил свою подписку на преступника Охру на твитче, до сих пор возглавляет топ самых неловких и неудобных воспоминаний за всю Ванину жизнь. Но он же все-таки профессионал! Никаких личных переживаний на службе! Светло пробегает глазами по сегодняшнему протоколу задержания. Потом еще раз. И еще. Закрывает папку и откладывает ее от себя подальше. Чтобы не запустить ее кое-кому в рожу. – Ты издеваешься? – Что? Я сегодня был хорош! Зря не смотрел. – Рудбой зевает, подтягивает коленки к груди, уютно устраивается. И Ваня замечает, что развод от кроссовок есть и на втором носке. – Но я могу клипы с лучшими моментами скинуть. – Да. Ты издеваешься. – Выглядишь уставшим. Не хочешь прилечь? – Евстигнеев приглашающе похлопывает по свободному месту на койке рядом с собой. Светло не сдерживается и громко зевает. Прилечь он очень хочет, но еще сильнее хочет прижать ебучего Оксимирона или хотя бы Рудбоя, который треплет Ване нервы уже третий год. – С дежурства, да? – Да. С дежурства. И вместо того, чтобы закончить дела и уехать через часик домой, я тут. Разбираюсь с твоим... преступлением. – Я могу все объяснить! – Гондоны? Ты украл гондоны в «Пятерочке»! Ты, блядь, серьезно? – Ваня уже сам слышит, что срывается на скандальные нотки, но поделать ничего с собой не может. – Что ты за мафиози, а? Ты же, сука, правая рука Федорова!!! – Ну так-то да. – И ты пиздишь в супермаркете резинки? Тебе самому не стремно, Рудбой? – Да не собирался я их пиздить! Бабки забыл, хотел занести потом. Честно! – А они тебе понадобились просто кровь из носу, да? – Светло начинает ходить по камере из угла в угол, он старается не смотреть на Рудбоя, потому что боится не сдержаться. Устраивать глупую драку с заключенным он не собирается. Не в этот раз. – Просто шел-шел, и резко понадобились, да так, что за деньгами некогда домой зайти было. Кто-то очень ждал? – Ты ревнуууешь? – Евстигнеев встает, натягивает кроссовки, долго и тщательно их зашнуровывает. Он садится на койке, сложив руки на коленях, будто очень-очень хороший и прилежный мальчик. Ваня хочет дать ему по уху. – Иди нахуй, а? – Ответ очень непрофессиональный, очень незрелый и очень честный. За него немножечко стыдно. – Я так от тебя устал, Рудбой. Двенадцатое задержание! Двенадцатое!!! Скандал и разбитое зеркало в парикмахерской. Бухие танцы на столе в буфете театра. Бег голышом по торговому центру. – Ваня загибает пальцы на каждое из преступлений. И старается не ржать. – Как тебя из твоей группировки еще не выгнали, вот скажи мне? Позорище. Мне за тебя стыдно, понимаешь? А как твоему боссу, интересно? – Нуууу… – Евстигнеев делает вид, что о чем-то задумывается, но Светло уже так давно изучил все его повадки и любовь к театральщине, что только закатывает глаза. – Меня однажды взяли с пушкой! – На которую у тебя было разрешение!       То, что задержание станет очередной тратой его, Ваниного, времени было очевидно еще в кабинете Замая, но сейчас Светло так жалко самого себя, что он садится на стул и от безысходности утыкается лицом в ладони. Наверное, в прошлой жизни он был очень плохим человеком, скручивал птичкам шеи и воровал у бабушек, а теперь вот это вот все просто восстанавливает кармическую справедливость.       Он слышит, что Рудбой ходит по камере, но смотреть на этого придурка Ваня больше не собирается. Сейчас, еще пара минут и Светло возьмет себя в руки, заполнит все бумажки и отпустит Евстигнеева на все четыре стороны. Держать его тут – только нервы себе мотать да время тратить. Знаем, проходили. – Ты камеры отключил? – Шепот Рудбоя у самого уха заставляет вздрогнуть, но Ваня упрямо не распрямляется, так и сидит, уткнувшись в ладони. – Отключил. – Голос звучит невнятно, а признаваться неловко, но Светло слишком устал, чтобы пытаться держать лицо. – Тогда открою секрет. – Большие теплые ладони ложатся на уставшие плечи, разминают мышцы, и Ваня с трудом сдерживает довольный стон. – Я просто соскучился. – Светло напрягается, хочет встать, но Евстигнеев удерживает, продолжает массировать. – Ты же не отвечаешь на мои звонки, на свидания не соглашаешься, приходится нарушать закон. – Ты – мафиози, блядь. Ты и так его нарушаешь! Соскучился? Напиши мне повинную, я тебя закрою, сниму десяток висяков и уйду в отпуск. Буду тебя проведывать раз в месяц, обещаю. – Нееет. Так не пойдет.       Рудбой, сука, делает охуенный массаж. Ваня чувствует, как все напряжение вытекает, уходит из организма. Только спать от этого хочется сильно. И есть. А ругаться и расследовать дела – совсем не хочется. Светло заставляет себя встряхнуться, скидывает с плеч чужие руки, распрямляется. Он подтягивает ближе папку с делом, быстро заполняет форму. – Нет так нет. Тогда пиздуй отсюда. Еще раз попадешься – тобой Славка займется. – Ну Вань! – Ну Вань. Заебал ты меня. Все вы меня… Эх. Вот свалить бы из органов, открыть бы кафе, делать пян-се. – А давай я тебе подарю? У меня есть лишняя кафешка. В квартале отсюда. Там, правда, чебуреки жарят, но можно и пенсне.       Ваня отрывается от бумаг, смотрит на Евстигнеева, который опять уселся на шконку. Тот выглядит таким искренним, хлопает своими светлыми глазами и улыбается. Злиться на него у Светло не выходит. – Сам ты пенсне. – Он тяжело вздыхает, возвращается к своим листочкам.       Некоторое время в камере стоит тишина, кроме скрипа ручки по бумаге ничего не слышно. Светло уже прикидывает, как попробовать слинять домой в обход Замая. Хотя, скорее всего, Андреич захочет узнать, как прошло задержание великого и ужасного преступника, блядь. – Ванечка, а давай я тебе кое-кого солью, а ты со мной на свидание за это сходишь? – Рудбой оказывается рядом как-то незаметно, снова шепчет на ухо. И Ваня покрывается мурашками. – И как же это укладывается в ваш криминальный кодекс? Федоров же по головке не погладит. – Ну так я это… нужного кое-кого солью. Ты хвосты подчистишь. И нам хорошо, и вам. Мирону паленая наркота для школьников в городе не нужна.       Ваня разворачивается, смотрит на Евстигнеева снизу вверх, разглядывает. Он пытается увидеть хоть каплю издевки или насмешки, но Рудбой смотрит внимательно и с теплой легкой улыбкой. Интересно, если их засекут вдвоем в каком-нибудь кино, Замай поверит, что Ваня просто вытягивает информацию из вражеского лагеря, а не устраивает свою личную жизнь? С другой стороны, если удастся связать слитую инфу и обоссаный Гришей протокол, то Андрею будет уже похуй. Он, скорее всего, на радостях Ване премию выдаст за успешное использование животных ресурсов. – Свидание, говоришь? – Свидание. Только настоящее хочу, а не снова быстрый трах в предвариловке. – Рудбой перекатывается с носка на пятку, скрещивает руки на груди и покусывает нижнюю губу. Он выглядит сейчас немножко неуверенным, наверное, впервые на Ваниной памяти. – С цветочками, ужином и хватанием за коленки. – Никаких цветочков. – Лаааадно. Без цветочков.       Рудбой перегибается через Ваню, что-то быстро пишет на чистом листе бумаги. У него убористый и на удивление разборчивый почерк. Светло жадно вчитывается, пробегает глазами по нескольким местам повторно. Усталость и сонливость растворяются без остатка, от предвкушения и азарта покалывает кончики пальцев. Сами бы они вряд ли докопались, но сейчас картинка складывается, и Ваня понимает, что Гришенька испоганил очень подходящий документ.       Когда Рудбой заканчивает и ставит жирную точечку, у Светло уже есть вполне четкий план. Но Евстигнеев не спешит отодвигаться, только смещается чуть правее. Он влажно и горячо дышит Ване в шею, а потом размашисто проводит языком. Очень хочется подставиться, податься навстречу, но Светло не разрешает себе, отодвигается. – Ты же сам сказал: без быстрого траха в предвариловке. – Ну Вань! – Ну Вань. В ближайшие сутки я теперь вряд ли освобожусь, а на завтра можешь придумывать культурную программу. С ужином и коленками.       Рудбой шумно выдыхает, но отходит. Он весело поглядывает на Ваню с другого конца камеры, поправляет джинсы в паху и тихо напевает какой-то мотивчик. В общем, всячески демонстрирует хорошее настроение и отвлекает. Светло думает, что, может, и не зря мучается с ним уже который год. И про кафешку думает. В подарок он ее, конечно, не примет, но вот уговорить продавать там пян-се он все же попробует.