Mama I'm in love with a criminal

Два с половиной года назад

– Ну что, Евстигнеев, так и будешь театр одного актера разыгрывать и наше время тратить? – Не понимаю вас, товарищ майор.       Ваня хочет побиться головой о стол. Или хотя бы сбежать в свой крошечный ненавистный кабинет, оставив Замая самого разбираться с преступным миром Питера. Преступный мир и так всю душу Светло уже вымотал, спасибо, так заебал своим незримым, но навязчивым вниманием, что политическое убежище в другой стране просить впору. Но нихуя. Андрею самому сегодня досталось, поэтому теперь с его желанием сделать как можно больше людей несчастными бороться бесполезно. Нет, если уж начистоту, то Замай сам виноват. То, что его пассии, вращающиеся в одних и тех же кругах, однажды друг о друге узнают, было вопросом времени. Тем более в Управлении, где мужики хуже фанатов реалити про отношеньки – посплетничать всегда за. Так что сегодняшняя сцена, приуроченная ко дню всех влюбленных, не иначе, оказалась очень даже ожидаемой. Ладно, хоть не подрались, успели растащить. На Ванин вкус, конечно, все это вышло слишком публичным, но что с журналиста и пресс-атташе взять, в самом деле.       Андрею Андреичу Светло в глубине души даже чуть-чуть сочувствовал. Ровно до того момента, как майор вызвал его к себе в кабинет на допрос Евстигнеева, взятого по какой-то ерунде. “Посмотришь, как профессионалы работают”, – сказал Замай. “Посмотрю, как Охра вам нихуя не скажет”, – подумал про себя Ваня.       Зачем Евстигнееву было грабить ювелирный магазин, Светло не понимает. Замай тоже не понимает, злится уже всерьез, из себя выходит, но его хотя бы под столом не… касаются.       Руки у Рудбоя, конечно же, в браслетах, и это выглядит неожиданно красиво. Идут они ему почему-то. Он постукивает пальцами по столу, а сам, сволота, трогает Ваню под столом ногами. Коленями твердыми касается, прижимается. Смущает, сука такая, и совершенно сбивает с рабочего настроя. – Ты, Евстигнеев, не понимаешь. Мы знаем, что украшения твоих рук дело. В магазине были камеры, засняли тебя. – Засняли, как я колечко покупал. У меня и чек есть. – Видели мы твой чек. На, – майор заглядывает в бумаги, – девяносто четыре тысячи триста двадцать пять рублей. А через три минуты после того, как чек этот был пробит, продавец обнаружил обнесенную витрину с… – С брюликами, да. Вы говорили уже. – Ладно. – Замай зажмуривается, выдыхает с присвистом. У него звонит телефон, и он аж в лице меняется, глядя на экран, зеленеет весь. Звонок сбрасывает. – Колечко, говоришь, покупал? – Да. – Мужское. – Да. – Не своего размера. – Да. – Зачем?       Ваня краснеет так, что даже волосам жарко становится. Евстигнеев окидывает его тяжелым многозначительным взглядом – масляным, жадным, разве что не облизывается – и растягивает губы в гаденькой улыбке. – Так праздник сегодня. День всех влюбленных. Подарок. – Нормальный такой подарок. Что, бабу себе завел? Неужто жениться надумал? Не боишься, что сдаст тебя?       За Замая немного стыдно: он явно теряет свою инициативу допроса, да и вообще, кажется, перестает интересоваться происходящим, быстро-быстро что-то печатает в телефоне, периодически утирая пот со лба. – Какую бабу, господин начальник? Это, может, у вас бабы. А у меня женщины. – Охра косится на Ваню, вдруг подмигивает. – Были. Давно. Вы же сами сказали: мужское кольцо. – И где оно сейчас? – Так подарил уже. – Ладно. Кому подарил? Имя, фамилия, контактный телефон, как долго в отношениях. – Неа, этого я вам не скажу. Вдруг у меня любовный треугольник? Скандал же будет.       Блядь. Ваня даже голову в плечи втягивает от ужаса. Андрей Андреич сначала краснеет сильно-сильно, потом бледнеет за доли секунды. И медленно откладывает свой телефон в сторону. – Слушай сюда, шутник. Я тебя сейчас закрываю. На пятнадцать суток. И за это время вешаю на тебя все возможные висяки с кражами, которые смогу нарыть. И ни один Оксимирон тебя не вытащит. Сядешь как миленький. – И как, много таких висяков? – Поверь, достаточно. – Что ж вы так работаете плохо, что висяков много, товарищ майор? Не до работы, да?       Светло не выдерживает. Кидает папку с документами на стол с громким хлопком, бросает Андрею “я его оформлю” и вытаскивает Евстигнеева в коридор. Замай мужик, конечно, не простой, но срока за убийство явно не заслуживает. – Ты чего творишь, идиот? – Вааанечка. Хорошо выглядишь. – Ваня не хочет, но зачем-то поправляет волосы, откидывает челку с лица. – У вас тут есть, где кофе попить? В интимной обстановке?       Евстигнеев издевается. Сейчас это очевидно. И Светло чувствует какую-то глупую вину перед бедным Замаем, у которого и так день не задался, так он вдобавок с Охрой полез разбираться. Еще и праздник этот идиотский. Ваня вдруг вспоминает, что кольцо за невообразимую сумму денег Евстигнеев кому-то подарил. Типа в день всех влюбленных. Не Светло, а… кому-то. Сперва сам названивает, у подъезда поджидает, сообщения с непристойностями какие-то шлет, а потом кольца дарит другим людям, сука. Не Ване. Он бы и так не принял, конечно, глупости какие, не девочка же, текущая от украшений. Но сам факт неприятно царапает, заставляет кровь закипать.       Светло старается не замечать ни теплый, чуть насмешливый взгляд, ни резкий прохладный аромат туалетной воды, который сразу подкидывает воспоминания о том поцелуе в подъезде, ни то, как Евстигнеев легонько проводит пальцами ему по внутренней стороне ладони, отчего мурашки по спине бегут. – Эй, забирайте. – Ваня жестом подзывает дежурного. – В предвариловку его, в одиночную.       Чертовы праздники, чертовы дни влюбленных. Может, предложить Андрею Андреичу набухаться сегодня?       Слава недовольства праздником не разделяет. Весь день чирикает, ходит довольный и счастливый. Пытается пару раз обсудить утренний скандал, но Ваня разговор не поддерживает. Почему-то чувствует какую-то солидарность с начальством. Ну, до того момента, как начальство снова не зовет к себе на ковер. – Вызывали? – Да, Светло. Там Евстигнеев говорить решил. Но сказал, что только с тобой. И чтоб камеры вырубили. Так что продумай линию поведения и шуруй. – Ээээ.       Идея плохая. Идея отвратительная. Ужасная просто. Ваня пытается придумать объективную причину, почему ему нельзя, категорически нельзя, ну вот просто никак нельзя оставаться с Охрой наедине, да еще в замкнутом пространстве и без камер, но в голове пусто. Не вываливать же правду, что при каждой личной встрече с Евстигнеевым один на один со Светло случалось что-то не очень профессиональное. Его мацали за жопу, его засасывали в подъезде, а потом выгоняли из дома, ему даже мозги сотрясали. Нет. Хуевая идея. Очень. – Может, вы сами? Говорили же, что опыта у меня мало. – Ну а где ты его наберешься еще, Вань? – Замай устало потирает глаза, грустно вздыхает. – Да и не хочет он ни с кем говорить, кроме тебя. Может, надеется, что молодой да неопытный, так что получится уломать на что-то.       “Получится уломать на что-то” совсем не помогает настроиться на нужный лад. Светло обреченно наблюдает, как Андрей Андреич собирается. Выключает компьютер, куртку теплую надевает, шапку. – А вдруг правда уломает? – Ваня зачем-то говорит это вслух. – Тебя-то? Это он просто не знает, какой ты доебистый. Знал бы, со Славой пытался договориться или с Мишей. Ты же хуже листа банного к заднице прилипаешь. Все, удачи, верю в тебя.       Это, конечно приятно, но самому бы в себя как-то поверить еще. Никакой линии поведения Ваня не придумывает. Решает, что ни за что не поддастся на все эти евстигнеевские штучки, будет профессионалом до последнего и обязательно… не уломается.       Евстигнеев на Ванино появление реагирует сразу. Улыбается, окатывает этим своим взглядом, от которого и тошно, и сладко становится. Светло сразу же жалеет, что не взял с собой ни папок, ни бумаг, да хоть книжку какую, чтобы руки чем-то занять, а не топтаться на пороге, как идиот.       Он прочищает горло, усаживается на стул и старается игнорировать, что улыбка Охры становится все шире и шире. – Ты хотел что-то сообщить? Слушаю. – Камеры работают? – Нет. – Отлично. Будет неловко, если работают.       Ваня окончательно перестает что-либо понимать. А потом Евстигнеев поднимается с койки, встает прямо напротив, буквально коленями своими коленок Светло касается, и одним жестом сдергивает с себя футболку. Это так неожиданно и так странно, что все, на что Ваню хватает, – это жадно пялиться на чужой голый живот и хлопать глазами. У Охры фигура далека от модельной, журнальной красоты, бочка есть и забавный мягонький на вид валик, татухи его странные, но от этого всего у Светло слюна во рту скапливается. Он пытается что-то сказать, но получается только гулко сглотнуть и плотно сжать колени. А потом Евстигнеев его добивает. Берет за руку и прижимает ее к своему животу, не к центру, а ближе к левому боку. – Нравится? – Он, наверное, о татушке – то ли сердце, то ли алмаз какой-то, то ли цветочек. В камере не слишком светло, поэтому видно не очень. А еще у Вани перед глазами все плывет. От тепла чужой кожи. От ощущения близости. От интимности момента. – Это для тебя. – Что? – Валентинка вроде как.       Евстигнеев сейчас убийственно серьезен. Смотрит, реакции какой-то ждет, наверное. А у Светло пальцы дрожат и ладони потеют. Он обводит тату по контуру, щупает ее, трогает, пытается все-таки рассмотреть. По позвоночнику прокатывается раскаленная щекотная волна, которая мешает думать, дышать, двигаться. Под пальцами уже не только сердце, но и ножницы, и неуместная гравюра с рыцарем. А потом – ямка пупка и даже жесткая дорожка волос, ведущая туда, вниз. Трогает чуть-чуть, вскользь, очень несмело. У Охры сбивается дыхание, а мышцы живота сокращаются, твердеют. Ване страшно так, что голову ведет, а от адреналина в крови сердце просто заходится. Он заставляет себя поднять взгляд выше, чтоб в глаза посмотреть. А там темные озера вместо зрачков засасывают, отбирают волю и превращают во что-то слабое и глупое. – Она зажившая. Пиздишь ведь.       А Охра тихо смеется, берет вторую, свободную, Ванину руку, левую. И целует. Прямо в центр в ладони. Чувствительный, незащищенный. И от этого током прошибает. – А я заранее сделал. Видишь, на брюлик похоже? – И ты обнес ювелирный, чтобы примазаться к своей же татушке?       Ваня послушно встает, когда Евстигнеев тянет его на себя. Рука сама соскальзывает, ложится Охре на талию, сжимается, гладит теплую, горячую почти, кожу. Светло так жарко вдруг становится, что воздух отказывается поступать в легкие, ему тоже хочется оказаться без одежды, без дурацкой рубашки, без жарких джинсов… без всего. А Евстигнеев, наверное, сволочь, мысли читать умеет. Сначала одну пуговку на Ваниной рубашке расстегивает, самую верхнюю, потом еще одну. Дальше не трогает, но проскальзывает своей здоровенной горячей ладонью под ткань, проводит по горлу, ключице, останавливается где-то над сердцем. Ему, наверное, отлично слышно, как оно колотится, громко и раздражающе, пытается вырваться из грудной клетки. Но за это не стыдно почему-то. Наверное, потому, что Охра и сам весь напряженный, настороженный, словно боится, что Ваня сейчас вынырнет из их общего наваждения, придет в себя, вспомнит, где они и зачем. Ага, как будто Ваня может.       Мысль, что камеры могли все же не вырубить, проскальзывает как-то мимо, совсем не волнует. Волнует то, что еще и еще одна пуговица поддается чужим пальцам. Охра громко и сорвано дышит, и смотрит на Светло как на долгожданный подарок, который хочется не спеша распаковывать, растягивая удовольствие.       Они как-то вдруг начинают двигаться, не сговариваясь, но удивительно синхронно, и Ваня медленно опускается на жесткую койку. Евстигнеев садится рядом, скользит руками под рубашкой, выдергивает полы из-под ремня джинсов, снова гладит и снова. Не снимает ее совсем, оставляет Светло хоть какую-то видимость защиты. А у Вани клинит что-то в голове, совсем отрубает мозг. Он упирается Охре в грудь, заставляет откинуться, лечь. В ответ получает тихий довольный смешок. Нахуй. Если всякие бандиты думают, что лейтенант Светло может только лапками беззащитно трепыхать, они очень заблуждаются.       Вдвоем на узкой шконке никак не развернуться, так что Ваня, посомневавшись секунду, седлает бедра Евстигнеева. Не смотрит, очень старается не смотреть ниже пояса, жадно разглядывает рисунки. В таком положении сердечко на боку видно хорошо, отчетливо. И Светло снова обводит его пальцами, надавливает легонько. – Пиздишь ведь. – Повторяет зачем-то. Может, хочет поверить, что да, все это для него на самом деле. Может, наоборот. – Зачем мне пиздеть? – Охра накрывает Ванину руку своей, гладит пальцами по костяшкам. Это как-то слишком нежно, выматывающе. – Понятия не имею. Зачем-то же ты за мной таскаешься.       Евстигнеев приподнимается, садится. Кладет вторую руку Светло на затылок и притягивает к себе. Он не целует, ждет. Влажно дышит Ване прямо в губы, но не двигается, сука. Дает выбор, которого у Светло нихуя нет. Вот эти миллиметры – самое длинное и сложное расстояние в Ваниной жизни. Он как-то равнодушно отмечает про себя, что все, обратного хода уже не будет. Что, если он сейчас выбросит белый флаг, сделает этот шаг навстречу, то Охра его сожрет со всеми потрохами, заберет себе навсегда, не позволит вырваться и куда-то от него спрятаться. Ну что ж. Сожрет, так сожрет.       Ваня дает себе минутку, дает возможность отдышаться, но и Евстигнеева дразнить, оказывается, приятно. Он смотрит на Светло черными глазами, чуть ли не дрожит весь, судорожно втягивает в себя воздух и… ждет. – Теперь у нас будет точное описание твоих татух. У меня отличная память. – Думаешь, это все? У меня еще до хрена тех, которые ты не видел, лейтенант.       У Вани взгляд предательски мечется туда, вниз, к поясу мягких спортивных штанов, а жаркий румянец заливает все лицо. – Значит, придется провести следственные действия.       Поцелуй, первый и очень несмелый, совсем не похож на тот, в подъезде. Охра терпит. Ждет. Дает время. Ваня вылизывает ему губы, мягко толкается языком, проскальзывает в приоткрытый рот, по зубам проводит. А потом стонет, громко, на всю камеру, сам от себя того не ожидая, и для Евстигнеева это оказывается белым флагом, признанием поражения. Он реагирует сразу, его руки оказываются везде, тянут рубашку с Ваниных плеч и зарываются в волосы, по пояснице скользят и пробегаются легким дразнящим касанием по левому соску. У Светло мир переворачивается за доли секунды. Его в жизни никогда так не мазало всего лишь от поцелуев, и он вдруг понимает: что-то большее просто его угробит, сотрет все, что было до.       Охра отбирает у Вани все, хоть отдаленно напоминающее инициативу. Переворачивает их каким-то неуловимым быстрым движением, нависает теперь сверху. – А есть какие максимальные сроки по этим вашим следственным действиям? – Он рассматривает Светло очень внимательно, голодно и вдумчиво, будто присматривается, с какой стороны лучше откусить. – В смысле? – У Вани в голове пусто-пусто, зато в животе горячо и щекотно. – В смысле: через сколько тебя хватятся, лейтенант?       И с этого момента Светло перестает существовать как личность. Охра больше не церемонится. Он трогает везде, целует везде, выворачивает Ваню наизнанку своим жарким неприкрытым обожанием. Говорит, нашептывает на ухо грязные подробности, распаляет еще сильней, заставляет представлять, как могло бы быть не здесь и не сейчас, а где-то там, без людей и камеры предвариловки. Светло уже так плевать на все, что он слова против не говорит, когда с него стаскивают джинсы, не полностью, а так, до колен приспускают. И сам лезет под мягкую ткань чужих штанов и белья, не разрешая себе думать, на инстинктах одних.       Единственный проблеск сознания у Вани случается, когда Евстигнеев заходит слишком уж далеко. В буквальном смысле. Пальцами. Но Охра сладко шепчет на ухо “знаю, знаю, просто поглажу”, действительно не лезет глубже, а просто… гладит, да. И у Светло крышу рвет. Он сжимает зубы на соленном от пота чужом плече, чтобы не орать от острого удовольствия, чтобы не говорить какие-то глупости в ответ о том, как охуенно, как хорошо и как мало. И как хочется не только “поглажу”. У Евстигнеева совсем безумный вид, он шумно втягивает в себя воздух и Ванин запах так, что крылья носа чуть дрожат, а на виске бешено бьет жилка. Он почти рычит, толкается бедрами. А потом вдруг подхватывает Светло, снова как-то переворачивает, уже прижимается сзади.       У Вани перед глазами – холодная неровная стена, выкрашенная грязно-зеленой темной краской. Он упирается в нее рукой, чтобы не приложиться лбом. А сзади Охра. Накрывает всем телом, раскаленным и большим, целует в затылок, все говорит-говорит-говорит, непристойные откровенные комплименты. А потом делает такое, от чего у Светло свет перед глазами меркнет, но грязно-зеленый почему-то превращается в ебучую яркую радугу. Он не входит, не лезет внутрь, нет. Давит, прижимается членом, водит им… на грани. Толкается между ягодиц, уже почти, но снова нет, отступает. И Ваня всхлипывает, кусает губы, чтобы не стонать на все долбанное здание, подается назад, пытается ритм какой-то словить. Только нет никакого ритма. Евстигнеев просто обнимает всем собой, целует в щеку, нежно и слишком ласково, дрожит весь, дышит судорожно. И утягивает Ваню в свое сумасшествие окончательно, оставляя липкую влагу между бедер и горящие следы от поцелуев.       Первое о чем думает Светло, когда к нему из краткосрочного отпуска возвращается мозг, это о кольце. О кольце почти за сто косарей, которое Евстигнеев подарил кому-то на день всех влюбленных, а потом почти выебал его, Ваню, в камере предварительного заключения. Охра же выглядит настолько довольным, что хочется по ебалу ему настучать. Он поднимает с пола свою футболку, но Светло, из вредности и чуточку от обиды, ее отбирает, вытирает себя в паху и между ног, а потом протягивает обратно. Евстигнеев же только посмеивается, пожимает плечами и одевается как ни в чем не бывало. Фу. – Есть чем записать? – Что записать? – Дрожащие пальцы не слушаются, а пуговицы не хотят проскальзывать в петли. Ваня бы, наверное, до вечера одевался, но Охра помогает. Ну да. У него-то руки не трясутся, у него-то все заебись. – Где украшения найдете. – Победив последнюю пуговку, Евстигнеев не отходит. Вдруг кладет свои руки Ване на шею, начинает мягко поглаживать, массировать, иногда задевая пальцами мочки ушей и позвонки. У Светло от неожиданной ласки колени слабеют. – Если достаточно вернуть, то вообще заебись. Если надо кого-то закрыть, дам пару имен. Тебе как лучше будет? – Мне будет лучше закрыть того, кто их действительно украл. – Ну Вань. – Ну Вань. – Не сучись. – Охра опять непозволительно рядом. И даже напоминание про кольцо Ване не очень-то помогает. – Так как, просто вернуть? Или… – Или. – Он сдается. Отвечает на поцелуй, спокойный, не горячий и выматывающий, а мягкий. – Желательно тех, кого давно не могут прижать по схожим делам. – Как скажешь, старший лейтенант Светло. – Обычный. Не старший. – Это пока. Такое рвение и самоотверженность, как у тебя, должны поощряться.       Кольцо в кармане своего пальто Светло находит вечером, когда уже собирается уходить домой. Без коробочки и всяких приблуд, просто тонкий ободок из светлого металла, похожего на серебро и золото одновременно. Не гладкое, с почти незаметным рельефом и идеального, его, Ваниного, размера. Оно само проскальзывает на безымянный палец, садится как влитое. А Ваня стоит, как изваяние, посреди своего кабинета и двинуться не может, рассматривает свою руку. Кольцо он, конечно же, носить не будет. И вернет. Обязательно. Точно-преточно. Не сегодня только: Евстигнеева два часа уже как отпустили. А вот при следующей встрече – обязательно вернет. Главное, чтобы эта встреча не в предвариловке была. Там Ваня не очень хорошо соображает и почему-то теряет волю. Аура такая наверное, да.