Mama I'm in love with a criminal

– Гриша, ты некрасиво себя ведешь! – Ваня еще раз пытается подпихнуть лист бумаги под пухлый рыжий бочок, но упрямая скотина опять переворачивается, потягивается всем телом, а потом и вовсе скручивается в уютный клубок, совершенно игнорируя список подозреваемых. – Я не буду делать за тебя твою работу!       Будет, еще как будет. И Гришеньке это прекрасно известно. Поэтому он дожидается, когда Светло освободит стол от нужных бумаг, и переворачивается на спину, выставляя мягкое пузо. Ваня тяжело вздыхает, сминает список в ком и выкидывает его в мусорку. Возможно, надо начать заново. Возможно, это не Гриша ленивая жопа, а сам Светло не там копает и предоставляет эксперту на выбор не тех людей. Эксперт согласно муркает, долго и со вкусом потягивается, а потом спрыгивает со стола, мазнув напоследок Ваню пушистым хвостом по щеке. Вот ведь негодяй, а.       Можно, конечно, подергать Рудбоя, пусть по своим каналам попробует что-то узнать, но у Светло вдруг взыгрывает какое-то внезапное профессиональное самолюбие. Поэтому он только отправляет сообщение, что они с Гришей сегодня задержатся, и, придвинув к себе тяжелую папку с материалами дела, начинает все заново.       Гриша, как ни странно, оказывается прав. У Вани в кончиках пальцев покалывает азарт, такой, какой бывает, когда нащупываешь ниточку, ведущую к правильному ответу. Зря он показания бабули-соседки между строк прочитал, зря. Светло довольно кивает сам себе, потому что вот сейчас, сейчас картинка красиво складывается. Он не глядя тянется за кружкой с давно остывшим чаем – в горле пиздец пересохло – но натыкается на шерстяной теплый бочок. Даже не заметил, что Гриша опять забрался на стол. Кот деловито вылизывается и в целом выглядит довольным. Ваня считает это хорошим знаком.       Звонок внутреннего телефона резко бьет по ушам, и Светло почему-то не хочет брать трубку. Тянет пару десятков секунд, надеется, что он не сильно кому-то нужен, но звонящий все не успокаивается. – Светло. – Ваня старается говорить максимально недовольно, так, чтобы на той стороне звонка поняли: он тут делами занят вообще-то. – Жду у себя через полчаса. И подготовь к передаче дела по Охре и Евстигнееву. – Замай даже не здоровается. Говорит почти зло и как-то слишком сухо. – В смысле? К какой передаче? Кому? – Кому надо. Ты меня слышал.       Отрывистым коротким гудкам вторит стук пульса в висках, а сердце противно громко колотится в самом горле. Ваня кладет трубку, вытирает вмиг вспотевшие ладони о брюки. И уговаривает себя не паниковать. Хуево выходит.       Мысли скачут в бешеном темпе, и ни одна из них даже приблизительно не успокаивает. Наверное, этого и следовало ожидать – последнее время ни о какой осторожности и речи не шло. Рудбой и на работу Ваню отвозил по утрам, и забирал чуть ли не каждый вечер, так что удивительно, как это Андрей раньше Светло на ковер к себе не вызвал. Может, не верил сплетням, которые по отделу гуляют. Может, осознанно глаза закрывал. А сейчас почему-то перестал. Или поверил.       Это плохо. Это, если честно, хуево.       Ваня достает из сейфа две папки – одну потоньше, другую толстенную – кладет перед собой на стол. Не открывает, потому что и так чуть ли не наизусть помнит все, что там написано. Тонкая – это про Ивана Игоревича Евстигнеева. Толстая – про Охру. И туда, и туда подшит листок с предположениями, что это один и тот же человек, подкрепленными экспертным (Гришиным) мнением. Все доказательства изъяты, конечно. Как и свидетельские показания. Как и экспертиза ДНК по одному из дел, которая подтвердила соответствие. Личность Охры, конечно, тот еще секрет Полишинеля, но тому, кто заберет дело, придется попотеть, чтобы найти железное доказательство, которое не смогут в пух и прах разбить опытные адвокаты. Уж об этом Светло позаботится.       Ваня на всякий случай пролистывает обе папки, изымает из евстигнеевской пару листов. Для перестраховки, так, чтобы на душе спокойней было. А потом бросает взгляд на часы, прикидывает, сколько у него времени в запасе. Пятнадцать минут, двадцать от силы. Состряпать рабочую запасную версию он уже не успевает, так что придется брать количеством. Оксимирон взбесится, конечно, что десяток его людей начнут таскать на допросы, но ничего, переживет. Зато выиграют немного времени для Рудбоя. Итоговым заключением, что Охра это не конкретная личность, а просто образ, который вешают на себя всякие-разные приближенные к Оксимирону люди, Ваня даже почти доволен. При должном везении новый следователь в эту версию вцепится только так.       Замай даже не удосуживается ничего объяснить. В глаза не смотрит, в документы не заглядывает, только подсовывает на подпись постановление о передаче и сваливает из кабинета. Дело Охры теперь официально на совести молоденького перепуганного следака, Ваня и имени его не помнит, то ли Александр, то ли Алексей, совсем недавно в отдел пришел, только из Академии. Светло пролистывает документы, находит там инициалы А.С., но самого пацана решает не спрашивать: нахуй надо, в конце концов. Сожрут ведь его, даже с материалами до конца ознакомиться не успеет. Оксимирон и его шайка адвокатов вот таких впечатлительных и серьезных на завтрак кушают под кофеек.       Ваня вдруг понимает, что все. Конец это. Завершение эпохи и огромного куска жизни. Не таким уж и плохим следователем он был, чтобы его вот так, без шансов на объяснения и добрых слов напоследок, лишали основного дела. Да, так уж сложилось, что личная жизнь слишком закрутила, но никогда, никогда он не забывал о своей работе. Ебанутой, тяжелой, неблагодарной, но все-таки любимой. И Андрюха сколько угодно может теперь от него бегать, но звездочку последнюю он получил благодаря Светло. А если уж начистоту, то благодаря Рудбою. Точнее, Охре. Не может Замай этого не понимать. Хотя, хуй его знает, может, потому и бегает, что понимает. Стыдно вышвыривать за борт человека, которому обязан.       Может, надо взять паузу. Или вообще – отпуск. Свалить с Рудбоем на недельку куда-нибудь, пусть, вон, товарищ А.С. попыхтит в попытках отыскать главного подозреваемого. Отдохнуть, обдумать все хорошо. Со Славой посоветоваться, через него что-то узнать. Может, надо так поступить, да. Но когда Ваня делал что-то потому, что “надо”? Правильно: никогда. Поэтому он усаживается за стол Замая, находит чистый лист и ручку – памятную, чуть ли не самого губернатора подарок – и принимается писать. Молодой и еще сильней перепуганный следак только таращит на Светло глаза и нервно теребит пуговицу на манжете рубашки.       Уже в своем кабинете Ваня себя отпускает. Прижимается лопатками к закрытой двери, зажмуривается и долго со вкусом матерится. Хочется топать ногами, скандалить, ругаться и выяснять, почему и за что с ним так поступили, но вместо этого он просто дышит, громко и с присвистом. Гриша тут же оказывается рядом, тихо мяучит и тычется мордой в ноги, поддерживает. Он знает, что Светло любит свою работу. И знает, что Светло любит больше этой самой работы. Кого.       Закатывать истерики и устраивать разборки Ваня не станет. Наверное, Замай ждал именно этого: чтобы он вышел из себя, чтобы потерял контроль и наговорил лишнего. И чтобы выложил все известное, про Охру, про Евстигнеева – про всех. Только не может Светло так поступить. Слишком далеко зашла его случайная интрижка с правой рукой главного городского бандита. Слишком глубоко он в этом увяз, чтобы делать сейчас другой выбор.       Ваня обводит взглядом родной кабинет, пытается как-то взять под контроль эмоции, которых вдруг оказывается чересчур много. И не может. Ему так жалко себя, несчастного! Жалко собственных сил и времени, которые он все эти годы безраздельно отдавал работе! А теперь…       Он, наверное, слишком сильно увлекается личной драмой, поэтому громкий стук в дверь заставляет его вздрогнуть всем телом и больно приложиться затылком. Видеть никого не хочется, и Светло решает не открывать. Но Гришенька вдруг начинает истерить, истошно мяукать и царапать дверь. И Ваня понимает, кто там, по ту сторону. Чувствует. Желание спрятаться очень заманчивое, но тело действует как-то автономно от мозга: отпирает замок, ногой Гришу отпихивает с порога. И тянется навстречу тому, кто точно не выкинет за борт, поддержит. – Ванечка, привет! Ты чего трубу не берешь? Меня Машнов твой проводил на этаж. – Рудбой привычно энергичный, привычно модный и привычно охуенный. И привычно Ванин. – Привет. У начальства был, звук отключил. – Так и подумал. – Объятия Рудбоя тоже привычные и знакомые. Короткий поцелуй в щеку. Воркования с Гришей. Запах сигарет и холодного резковатого парфюма. – А я мимо проезжал. Дай, думаю, заскочу поздороваться, раз вы задерживаетесь. – Хорошо, что приехал. – Слова встают поперек горла почему-то, но Ваня не кривит душой, говорит чистую правду: – Мы освободились. Домой отвезешь?       Рудбой всматривается в Светло так пристально и внимательно, что тут же хочется вывалить ему все. Наябедничать, пожаловаться и поныть. Сказать “меня обижают, оторви им головы”. Но Ване нравится думать о себе, как о взрослом человеке, способном разобраться со своими психами самостоятельно. Поэтому он просто подается ближе к Рудбою, прижимается к его губам долгим глубоким поцелуем. И увлекается, неожиданно для себя самого.       Он отстраняется только чтобы выставить Гришу в коридор – пусть погуляет напоследок. Ваня редко ему такое разрешает, потому что обычно все заканчивается тем, что сердобольные коллеги угощают котика до состояния нестояния на лапках. Но сегодня можно. Сегодня Светло надеется, что Гриша, прежде чем пойти собирать дань со всего отдела, сожрет парочку важных проводов и, может, даже дверь Замаю обоссыт.       Гриша, как ни странно, не сопротивляется. Да и Рудбой тоже: терпеливо ждет, пока Ваня запрет дверь, а потом охотно подхватывает новый поцелуй. Только теперь сам ведет. Прижимается, беззастенчиво лапает за задницу, лезет наглыми руками под джемпер. И Светло осознает, что именно это сейчас и нужно – отдать инициативу. Он рад ни о чем не думать, ни за что не отвечать. Все, что ему сейчас важно, – быть с тем, кому не плевать.       Внутренний телефон звонит, но смолкает через несколько секунд. А, если бы и не смолк, Ване плевать: кроме Рудбоя его больше никто не волнует. Он не слышит звуков, кроме общего, одного на двоих, биения сердца. Он не чувствует запахов, кроме знакомого до полутона ни с чем не сравнимого аромата дорогого, родного человека.       Они оба загораются, заводятся как-то слишком быстро. Идут по кабинету, спотыкаясь о мебель и вцепившись друг в друга крепко-крепко, так, что даже миллиметра между ними нет. Ваня понимает каким-то остатком мозга, что он уже упирается бедром в свой рабочий стол, и от этой мысли возбуждение захлестывает настолько сильно, что колени подгибаются. Он пытается нащупать молнию у Рудбоя на толстовке, но нихуя не выходит, поэтому забивает – тянется к штанам. Там твердо, горячо даже через два слоя ткани, но Светло она, одежда эта, все равно бесит. Чертова ненужная преграда. Руки трясутся, но на удивление ловко справляются с завязками и тут же тянут мягкую ткань вниз.       Когда Рудбой разрывает поцелуй и перехватывает обе Ванины руки, кажется, что мир рухнул. У Светло в голове шумит, а перед глазами цветные пятна, похожие на психоделических бабочек. А еще он твердо решает, что Рудбою просто не жить, если он сейчас начнет выебываться. Честно. – Котик. – От мягкого, вкрадчивого и чуточку опасного тона у Вани окончательно крышу сносит. Он дергает руками, пытается вырваться, но Рудбой, сука такая, держит крепко. – Ты что, хочешь, чтобы я тебя на твоем столе выебал? Вот конкретно в эту секунду Светло хочет дать Рудбою по ебалу. Со всех своих имеющихся сил. Но… стол. Да. Лицо, уши, даже шея вспыхивают, но Ваня тоже уже давно не мальчик – спасибо некоторым – поэтому поднимает глаза, упрямо не отводит взгляда. – Какие-то возражения? – Он надеется, что голос звучит холодно и твердо. Но в ответ Евстигнеев расплывается в такой отвратительно широкой акульей улыбке, что, очевидно, выдержанный тон не сильно удается. – У меня-то? Шутишь, что ли? – Рудбой вдруг резко двигается, проводит какой-то силовой прием, которому Ваню, может, даже и учили когда-то. Может, и учили, но он им точно не пользовался, чтобы кого-то нагнуть раком и прижаться сзади нормальным таким, впечатляющим стояком. – Да я же на эту картинку, как трахаю тебя вот тут, на этом самом месте, месяца два дрочил без передыху. После того, первого допроса. Ты весь такой аккуратненький сидел, в брючках своих и рубашечке, ерзал и стеснялся. Совсем с ума меня свел.       Слова Рудбоя, произнесенные тихим сбивчивым шепотом, бьют по всем нервным окончаниям сразу. Ваню колотит, трясет. Он обещает себе, что обязательно, обязательно выяснит, на что там Евстигнеев дрочил потом, после этих двух месяцев, но это подождет. Точно.       А Рудбой не затыкается. Шепчет обрывки фраз, рассказывает, какой Ваня у него замечательный, какой умный и красивый, и как Рудбой сразу все-все понял, сразу узнал, что они созданы друг для друга. Он несет полную чушь, но каждое его слово запускает новую волну возбуждения.       Ваню кроет. От жары и неудобной позы. От мягкой, но крепкой хватки, которой Рудбой так и удерживает его запястья за спиной. От слов, полных восхищения и неприкрытого желания. Светло чувствует, как с него тянут штаны, слышит шорох фольги. Чувствует слишком много всего – и слишком мало. Пытается что-то сказать, но выходит только сиплый писк какой-то, потому что Рудбой делает все так быстро и ловко, словно создан вообще для вот таких быстрых перепихов по ментовским кабинетам. Может, так оно и есть, конечно: мироздание странная штука.       Перед глазами темнеет, когда Ваня чувствует первые толчки. Он пытается не стонать, правда, но край стола больно упирается в живот, под щекой мнется и шуршит бумага, руки затекли уже. И подрочить себе хочется так, что просто сил терпеть никаких нет. Но он знает, что Рудбой обо всем позаботится. Поэтому прогибается сильнее, немного приподнимается на цыпочках, чтобы угол чуть другой получился. И все же стонет, слишком громко, на весь кабинет. И в эту секунду у Евстигнеева тоже тормоза отказывают. Он двигается быстро и резко, на грани, еще чуть-чуть – и уже больно станет. Но нет, не больно. Охуенно.       Даже в самые первые разы с Рудбоем, когда Ваню мазало просто от всего и сразу, когда простые касания и почти целомудренные поцелуи с ума сводили, не было… так. Так остро и по-настоящему. Так откровенно и правильно. Состояние уже похоже на транс, а сдавленные стоны на фоне ритмичного скрипа ножек стола по полу – на мантру. Светло совсем-совсем перестает думать, волноваться, переживать. Просто превращается в подожженный фитиль, который вот-вот догорит и запустит, наконец, разрушительный, ошеломляющий взрыв.       Светло не может собрать себя в кучу. Вроде и одежду сам поправляет, и бумаги какие-то складывает в аккуратную стопку, и звук на мобиле включает. Но во всем теле сумасшедшая слабость, ноги до сих пор дрожат, веки тяжелые, а мысли разбегаются в разные стороны. Поэтому, когда Рудбой устраивается на стуле, а Ваню перехватывает и тянет за руку, заставляя сесть себе на колени, он вообще не сопротивляется. Это должно смотреться со стороны жалко и глупо, а не хоть сколько-то романтично, потому что – ну привет, Ваня нихуя не Дюймовочка – но сидеть так внезапно хорошо и уютно.       Рудбой такой довольный, что, наверное, сфоткай его сейчас, и на снимке будет видна яркая светящаяся каемочка. Но при этом Светло чувствует его молчаливое внимание, вопросы, которые никто вслух так и не произносит. Это странно. Но и приятно тоже: то, что они, оказывается, с Евстигнеевым научились понимать друг друга вот так, на уровне молчания. И Ваня чувствует, что хочет все рассказать. Не только потому, что это его напрямую касается. А еще и потому, что… ну они же вместе? Пара? Должны делиться всякими такими штуками? – Я написал заявление. – Заявление? – Рудбой мягко поглаживает Ваню по колену, немного щекотно, но приятно. И спрашивает совершенно спокойно. – На отпуск? – Нет. На увольнение.       В кабинете некоторое время стоит оглушительная тишина. Потом у Евстигнеева звонит телефон, но он сбрасывает, даже не доставая его из кармана. А когда заговаривает, Ваня перебивает, вываливает все, как думает и чувствует, с обидой и разочарованием. Но с уверенностью, что, дай ему жизнь еще раз возможность выбора между Рудбоем и работой, то он бы поступил так же.       Сидеть на месте больше не получается, и Светло вскакивает, ходит по кабинету, но потом все же усаживается в свое кресло. И вспоминает тот первый допрос. Они тогда так же сидели, вот на тех же самых местах. Рудбоя взяли по какой-то стыдной ерунде: матом ругался в общественном месте и курил под запрещающей табличкой, а потом и вообще сцепился с нарядом. Позорище, да. Господин Евстигнеев носил тогда на голове ярко-розовую хуй пойми какую прическу. Отвешивал Ване второсортные комплименты, беззастенчиво клеился, намекал на тот поцелуй в подъезде, на их знакомство. И на совместное, обязательно счастливое будущее. Через сколько допросов Светло сломался и сдал всю свою оборону? Надо посчитать. Интересно же.       Кто бы мог подумать, блядь.       Ваня рассматривает завязанный узлом использованный гандон, который как-то торжественно украшает кучу перепорченной бумаги в урне. И пытается найти в себе хоть каплю сожаления, раскаяния. Может, неоправданных профессиональных ожиданий и разбитых мечт о новых звездочках. Но понимает, что нет этого ничего. Внутри только черная дыра, которой мешает разрастись на все тело теплое уютное чувство не-одиночества. – Ванечка. –У Рудбоя странный тон. Словно он опасается сейчас говорить, но и молчать не собирается. Таким тоном он однажды сказал, что не будут они больше суши дома сами делать. – А ты уверен, что… не перегибаешь? – Не переги… Что? – У Вани от возмущения и черные дыры, и все теплые чувства вдруг превращаются в бомбу, готовую рвануть в любую секунду. – Ты слышал, что я сказал вообще? – Слышал. Просто, ну знаешь, ты иногда любишь… – Евстигнеев замолкает, делает такое смешное, чуть ли не перепуганное лицо. И говорит тихо-тихо, а голову в плечи втягивает. Почти незаметно, но Светло так-то следак, пусть и практически бывший, все замечает. – Драматизировать. – Неправда! Хоть один пример приведи, а? – Доказать, что он совсем-совсем не драматизирует вдруг становится для Светло важней всего на свете. Проебанного дела, работы и вообще. – Да я самый хладнокровный человек на свете! – Ванечка. – Давай-давай! Примеры где твои? – С моим институтом. – Рудбой, сука, загибает пальцы. – С кольцом. А еще, помнишь, я отказался играть за Альянс? Ты не разговаривал со мной три дня! ТРИ! И все эти три дня рассказывал Грише, что кроме него тебя никто не поддерживает! – Это не считается! Я просто… эмоциональный! Рудбой тянется через стол, берет Ваню за руку. И первое желание, конечно, вырваться, психануть. – Котик. Ты охуенный. Самый умный и самый красивый. Самый лучший. Но бываешь несколько… Ты меня понял, в общем.       Мягкие поглаживания по внутренней стороне ладони успокаивают. Расслабляют. Пускают толпу мелких мурашек до самого солнечного сплетения. Но у Светло вдруг срабатывает чуйка, рабочий нюх, который одним заявлением на увольнение не отключить. Рудбой что-то знает. – Ты был в курсе. – Не был. Но очень сомневаюсь, что хотели твоего увольнения. Ходят слухи, что тебе вот-вот важняка дадут. Важняка. Ване. Ване Светло – важняка? Настоящего? Официально? Чтобы он стал следователем по особо важным делам? А Ваня написал заявление по собственному желанию? – Блядь. – Угу. – Рудбой сжимает Ванину руку чуть крепче, ласково так. Гладит пальцы, проводит по металлическому ободку на безымянном. – Горжусь тобой, знаешь?       И Светло от этой неловкой, глупой какой-то похвалы вспыхивает весь от пяток до затылка. Рудбой необъективен. Он думает хером своим, а не мозгами. Вообще все видит не так, как обычные, среднестатистические люди, а как-то иначе. Через рудбоевскую призму, которая расцвечивает мир вокруг ярко-розовым неоном и пафосом. – Ты как-то в этом замешан? – В чем? В твоей должности? Нет. Зачем? Ты не из-за меня хороший следак. Сам по себе дотошный и принципиальный. И упрямый. – Евстигнеев вдруг понижает голос до хриплого шепота, словно собирается сообщить страшную-страшную тайну. – И жопа у тебя охуенная.       Ваня не отвечает. Смотрит внимательно, пристально. Ищет в Рудбое сейчас хоть каплю фальши. Не находит. Он же правда так думает. И про жопу, и про следака. Иногда Светло кажется, что он его, Евстигнеева, не заслуживает совсем. И Охру, и Рудбоя – никого из них. Да, бандит, да, с настолько гибкой моралью, которой сицилийские мафиози позавидуют, но зато он честный, откровенный в своих чувствах. Ваня вдруг заражается его уверенностью в завтрашнем дне, в будущем. И в них двоих, в их нелепой странной парочке, тоже. Только жалеет немного, что сказать это вслух он вряд ли когда-то отважится.       То, что Рудбой нервно покусывает губу и прячет глаза, Светло замечает не сразу. Но квалифицирует все это за доли секунды. Так Евстигнеев себя ведет, когда его что-то волнует, немного расстраивает, а поделиться этим он пусть и хочет, но побаивается. Будто Ваня какой-то истеричный монстр, ну в самом деле.       В голове крутится десяток саркастичных замечаний про кружок нытиков и общество неанонимных меланхоликов, но, наверное, сейчас для них не время. Наверное, сейчас самое время, чтобы на поддержку ответить поддержкой. – А у тебя что стряслось? Тоже увольняешься? – Светло представлял, что вопрос прозвучит более мягко, участливо, но на деле все равно проскальзывают насмешливые нотки. За которые сейчас стыдно. – Котик.       Рудбой тихо смеется, растирает лицо свободной ладонью. Зажмуривается на несколько секунд. И только потом говорит, решительно и резко, словно с обрыва прыгает. – Мирон завязывает. Мы все завязываем. – Завязываете? – Да. Только легальный бизнес, никакого криминала, налоги, все дела. Мирон в мэры податься хочет. Не в эти выборы, конечно, в следующие. Пока все подчистим, дела в порядок приведем.       Ване почему-то хочется смеяться. Даже ржать, громко и со вкусом. Мэр? Вот это лысое заносчивое чудище? А Рудбой что, будет в костюме и с дипломатом за ним таскаться по детским площадкам и ленточки помогать резать? Серьезно, блядь? Это же нелепее стипухи в театральном ВУЗе.       Глупый смешок вырывается против воли. И Евстигнеев окончательно скисает, горько вздыхает и отпускает Ванину руку. – А ты не хочешь?– Светло пытается говорить ласково, но твердо. Как с Гришей, который спиздил из помойки пакет с креветочными очистками. Чтоб не спугнуть. – Завязывать? – Хочу. Несолидно уже как-то бандюком бегать, уши шпане всякой откручивать. А так замучу кафешку новую. Чтоб там завтраки вкусные, оладушки в меню и пенсне твои. Да вот тут хотя бы, рядом с управлением. И студию звукозаписи еще хочу. И радио можно! Буду хорошее музло ставить! Поднимем питерскую культуру с колен!       Рудбой такой Рудбой, вот честно. Ваня иногда искренне не понимает, как он вообще столько лет во всем этом криминале варился со своими подростковыми мечтами о музыке, режиссуре и оладушках. – А в чем трагедия тогда? – В тебе. – Евстигнеев так искренне и просто это говорит, просто берет и вываливает себя всего перед Ваней. Это страшновато. – Ты со мной, потому что я гангста, бандит, опасный тип. Ну, вот это все. Нахуй тебе сдался какой-то там мелкий бизнесмен с кафешкой и студией.       У Светло в башке сейчас как на той гифке из интернета – когда по пустынной дороге катится одинокий кустик перекати-поле. Разве что на кустике еще развевается маленький флажок “Рудбой – балбес ”. Ваня пытается придумать какие-то мудрые, важные слова, но день такой сегодня ебанутый, что все резервы уже, кажется, исчерпаны. Поэтому он говорит все как есть. -Ты, Вань, вроде и умный, но такой дурак. Честно. – Евстигнеев вскидывается, обиженно поджимает губы, собирается что-то сказать, но Светло выставляет перед собой ладонь, останавливает его. – Похуй мне на твой криминал как-то. Думаешь, я тебя люблю за то, что ты весь из себя такой страшный и опасный? Очень смешно. Хотел бы я с кем-то таким мутить, подкатил бы к тете Оле из нашего буфета. Жуткая баба, правда. Ты же безобидный! И милый. И смешно орешь, когда тебя в Контре подрывают гранатой. И мультики диснеевские любишь. Тоже мне, гангстер, блядь.       Ваня сам понимает, что его несет, и затыкается. Сразу становится стыдно. Рудбой тот еще дурень, это чистая правда, но надо было помягче. Светло уже судорожно продумывает, как будет извиняться, но Евстигнеев вдруг громко-громко выдыхает. И смотрит на Ваню даже не как на восьмое чудо света, а как на живого, настоящего енота Ракету, который неожиданно своими лапами зашел в кабинет. Неверяще, восхищенно и с неприкрытым обожанием. Светло боится, что окончательно сломал что-то там, внутри рудбоевского мозга. – Ты сейчас сказал, что любишь меня.       Ой. Ой-ой-ой. Перекати-поле радостно укатывается, а его место занимают бешенные мысли-белки. Эти белки выстраиваются в одну линию, а буквы на их ярких костюмчиках складываются в кричащее и ехидное “Проебался!”. В рыжих когтистых лапках подрагивают задорные помпоны. – Я… Ну да. Сказал. – Рудбой сейчас смотрит так доверчиво и так счастливо, что Ваня просто не может отмотать все назад. Да, чувствует себя обнаженным, слишком открытым и честным. Но не может. Да и не хочет. – Сказал.       Планета не сходит со своей орбиты. Здание Управления не разваливается на куски. Никто не умирает. Ну, не прям уж никто, так-то в мире каждую секунду кто-то мрет. Но это точно не сам Ваня, и не Рудбой. И это охуенно.       Хочется разбить повисшую неловкую паузу какой-то глупой шуткой, но Светло чувствует себя окончательно обессиленным. Слишком много всего случилось за каких-то пару часов, чтобы он мог сейчас нормально функционировать. Поэтому он просто разглядывает довольного до безобразия Рудбоя. Его лучистые, светлые-светлые глаза. Аккуратную модную щетину. Полные губы, которые умеют творить безобразные потрясающие вещи. Да, Ваня его любит. Любит. И что? И ничего.       Телефон спасает, разбивает пусть и сладкую, но все равно напряженную тишину. В открывшемся сообщении висит фотка Ваниного заявления и лаконичный вопрос “ЧТО ЗА ХУЙНЯ, СВЕТЛО? ”. А следом почти сразу летит второй снимок. На нем кучка рваной бумаги. Похоже, заявление Замай не подписал. Ну и ладненько. Ну и чудненько.       Рудбой беззастенчиво заглядывает к Светло в телефон, издевательски хохочет, но Ваня на него почему-то совсем не злится. – А скинь ему фотку своих рваных бумажек, а?       На мусоре все так же возлегает использованный презерватив. Ну, и было бы странно, если бы он куда-то делся. И Ваня в глубине души согласен, что Андрюха такую фотку заслужил. Но получить важняка все же хочется, поэтому Светло набивает в ответ “прости, неудачно пошутил” и снова ставит телефон на беззвучный. Мозги совершенно неожиданно начинают работать, собирают все произошедшее за сегодня в одну ясную логичную картину. – Замай знает, что Мирон уходит из дела, да? – Наверное. – Рудбой равнодушно пожимает плечами. Его, кажется, вообще в мире ничего больше не интересует и не волнует. Кроме Ваниных коленок, которые он беззастенчиво лапает. – Они, кажется, виделись на днях.       А Светло четко понимает, что дело у него забрали, чтобы поставить в нем точку. Скажут зеленому следаку, чтобы не рыл, где не надо, а он наверняка и не станет выебываться. Это Ваня с Замаем спорит и срется, но кроме него таких дураков мало. Если Оксимирон пошел с Андреем Андреичем договариваться и добро на политику просить, то все сходится. Жизнь приличных граждан, дружба с органами, все дела. – Кажется, я все-таки не увольняюсь. – Вот и заебись. Нам понадобятся честные и неподкупные люди в органах! Вместе возродим любимый город во всем его величии! – Очень смешно. Оборжаться можно. – Ну Вань. – Ну Вань.       Рудбой оказывается совсем рядом. Тянет Светло на себя, заставляя встать. Он нежно и ласково проводит пальцами Ване по лицу, аккуратно и неспеша. И улыбается, счастливо и невероятно обаятельно. – Разве не так? У нас-то с тобой все по любви. Так что все очень честно и очень неподкупно.       И с этим Светло поспорить не может. Он смеется, уткнувшись Евстигнееву куда-то в плечо, все никак не может успокоиться. И, наверное, готов признать, что немного, самую капельку, он склонен к драматизму. Но у каждого есть свои крошечные недостатки, верно? Рудбой, вон, больше не бандит и все никак не может запомнить правильное название пян-се. Гриша любит жрать провода и частенько ленится работать. Но это не делает их для него, для Вани, менее идеальными.