Witcher

Как на скачках, которые Чонгук видел лишь однажды, по небу несутся розовые облака. Их гонит суровый тренер и добрый друг — ветер, раздувающий паруса уходящих в далекое плавание суден и одновременно срывающий хлипкие крыши со старых домов. Он играет с волосами Чонгука бережно, прикрывая глаза и щекоча виски. Он гонит серебристую рябь по хрусталю озерных вод. А под водой мелкие рыбки, блестя чешуйчатыми спинами, окольцовывают ноги Чонгука. Он понимает, что чем-то на этих глупых и мокрых похож. Ему самому, как и им, так нравится неизвестное, что страх смерти забывается, и Чонгук любяще улыбается тому, кто давно мог бы сделать его кровавой лужей. Резкий порыв ветра сдувает огромное облако с лица солнца, как поторапливающий отец срывает одеяло с сонного ребенка. И светило лениво возносится над пиками гор Джирисан. В ее зеленых долинах находятся Вичстер, Родэнвиль — и только солнцу известное место, в котором живет Чон. Пусть даже в забытом Ведонхеле живет только Чонгук, именно его солнце любит больше всего. Ведонхель был большой деревушкой. Он принимал самых разных, даже брошенных судьбою людей. Все вместе они возвели Ведонхелю дороги и уютные дома, построили водяные колеса и перекинули каменные мостики через рудники Джирисан. Ведонхель никогда не возводил стен. Для ведьм природа — защита и свобода — дом, поэтому основатели Ведонхеля защищали его словом и духом, а не мечом и преградой. Может быть, это было самой большой ошибкой Ведонхеля — и это стерло его из истории. Чрезмерная открытость и необычность стоила сказочному городу того, что от него остались только зубья когда-то обитаемых ступеней, ножки когда-то крепких мостов, последнее водяное колесо с ведонхельским заклятием, дом Чонгука и озеро Хеллин. У каждого напоминания о Ведонхеле была своя история, и только легенду об озере Хеллин люди не извратили в свою выгоду. Озеро Хеллин именовали в честь Хеллов — справедливых, могучих странников, чей зоркий глаз различал правду и ложь, чьи пальцы разделяли неразделимые качества настоящей любви и глупой страсти. И когда-то давным-давно на этом озере был дом Хелла, который помогал потерянным людям советом. Говорят, его слова всегда были так честны, а благословления лечили неизлечимого, поэтому озеро переняло мудрость великого Хелла — и теперь она была живая, словно человек. Сегодня вода перенимает солнечный свет так же охотно, как глаза Чонгука впитывают в себя свежесть и радость грядущего утра. Даже солнцу понятно, что в Чимина Чонгук влюбился безвыходно. Правда рыбки в ногах Гука совсем не знают, что такое любовь. Поэтому, как только чужие босые ноги ступают в прохладную воду, они испуганно разлетаются в стороны, а Чонгук же, напротив, едва сдерживается, чтобы не налететь Чимину на шею. Одетый в белую льняную рубашку, держащий черный жилет за плечом, Чимин и сам походил на живую легенду. Как кем-то забытый в этой глуши клад, он блистал для Чонгука. Чимин заправлял неопрятный локон чонгуковых волос ему за ухо, и тот мог почувствовать грубость подушечек его пальцев. Хотелось думать, что Чимин был жутким романтиком и пальцы его огрубели от перебирания струн, но Чимин перебирал серебряные наконечники стрел и крутил жесткую тетиву. — Почему ты выбрал именно это место? — Чимин не будет спорить с его определенным очарованием, но в компании Чонгука очарователен был бы и сарай. У Чонгука были свои причины. Десятки причин. Во-первых, тут совсем не было людей, а если людей нет, то тысячи проблем, вроде осуждения и позора, отпадают. Во-вторых, тут не было полиции, а, значит, не было угрозы и Тэхена. В-третьих, Чонгук хотел посмотреть на то, что он любил: природу и Чимина. — Мама говорила, что свою любовь нужно водить к священным водам Хеллин, чтобы она никогда не предала, — для Чонгука все это очень серьезно, ведь он видит, как воды Хеллин темнеют, когда рядом вешают невинных жертв или когда возлюбленный докладывает на возлюбленного. Чимин все эти сказки слушал в глубоком детстве и никогда бы не подумал, что Чонгук его к ним вернет. — Моя мама говорила, что любовь нужно сразу вести к священнику, чтобы не убежала, — Чимину от этого смешно, а Чонгук священников не любит совсем, да и смысла в вере не видит. Люди верят в бородатого мужчину на небе, но не верят в себя и близкого своего. В конце-концов, что такое рай? Выдуманное местечко, где у всех все хорошо. Но что если ни в какой рай тебе совсем не хочется и для тебя он прямо тут, в хрустальных водах Хеллин, с самым красивым в мире человеком. Если находиться в раю все время, то он, несомненно, надоест. И хотя всем ведьмам приписывали мучения в аду, Чонгук не видел большой разницы между адом под землей и адом на небе. Его ангел был прямо рядом, и он совсем не заставлял Чонгука ему молиться. Чимин взял Гука за руку и потянул худого мальчика с худого мостика на себя. Чонгук схватился за руки Чимина в страхе упасть, а Чимину было в радость его поймать. Он держал Чонгука грудь к груди, чтобы прочувствовать, как юное сердце торопливо бьется за его собственным. Но резкие брызги воды, ударившие в лицо, сбили сонату двух быстрых сердец. Чонгук уже был где-то далеко, а Чимин только смазал воду с век пальцами. — Тебе что, пять лет? — бурчит Чимин, чем-то теперь походящий на рыбу. Весь мокрый и блестящий, даже глаза у него по-удивленному глуповатые. — А тебе шестьдесят пять? — Гук от Чимина в паре метров, но уже чувствует определенное превосходство. Обламывать людей весело. Но когда они начинают бежать за тобой, то смеяться уже не так легко, и вообще ноги двигаются как-то коряво. Может быть, дело в том, что Чонгук хотел быть пойманным. Слепой крот под землей, обладая прекрасным слухом, мог бы подумать, что в озере резвятся мелкие дети, чешущие свои гланды звонким смехом и режущие ногами воду. Но если бы кроту резко подарили хорошее зрение и посадили на поверхность, то он определенно был бы шокирован тем, что двадцатилетние мужчины ведут себя совсем не как мужчины, которые обычно приходят в лес. Лесорубы не смеются. Их топоры поют одну и ту же песню. А смех Чонгука все время звучит по-разному. Его смешки сквозь тяжелое дыхание — предел для Чимина, и он нагоняет Чонгука, чтобы расслышать их ближе. Широкая улыбка на его розовых губах стоит той беготни. Чонгук от этого счастлив, и Чимин понимает, что счастлив тоже, когда его ловит. В их отношениях кто-то жертва и кто-то охотник. От такого забавного совпадения хочется нахмуриться. — Я покажу тебе кое-что еще, — Чонгук тянет Пака за руку и таинственно улыбается, а Чимин не способен сопротивляться. Он снова забывает свой лук и стрелы у дряхлого мостика. В последнее время он думает о них все меньше и меньше. Остроту наконечников заменила острота чонгуковых зубов, о которые хочется клацать своими. Тонкость и твердость лука заменили его резвые ноги. Может быть, Чонгука приравнивали к ворам, потому что он прекрасно бегал? В любом случае, сердце Чимина он выкрал легко. И теперь Пак хотел теряться в грубости его простой рубашки так сильно, как никогда не хотел сжимать пальцами грубую тетиву. Чехол остается позади вместе с озером Хеллов. Чимин еще вернется за ним, но это будет совсем нескоро, потому что сейчас он увлечен только лишь тем, как прекрасно рука Чонгука вписывается в его. Холодные рудники льются к озеру Хеллов, срываясь с вершин Джирисан с победным ликованием серебристых вод. Они несут на себе лодки мелких листьев, поигрывают миниатюрными камнями, которые забиваются меж пальцев. Мягкие языки воды щекочут босые ноги, а Чонгук щекочет нервы своим: — Пришли. Его ноги перестают шлепать по рудниковой воде, и вокруг воцаряется лесная тишина. Тишина, в которой на самом деле совсем не тихо. Ручьи по-прежнему журчат, птицы на деревьях все еще свистят, а деревья пытаются согнать их хрустом своих старинных сучьев. К этой незамысловатой песне приплетается деревянный скулеж гигантского колеса, по которому льется вода. Чимин знает это колесо, хотя большинством оно и забыто давно. Простым людям незачем бродить так далеко от города в сторону бывшего Ведонхеля, разве что солдаты охотничьего отряда иногда приходят сюда, чтобы похоронить тех, кого за людей не считают, и поэтому на кладбище не хоронят. Под навесными обрывами Джирисан лежит много безымянных могил; и вся противность ситуации в том, что Чимин сам их закапывал. Чимин своего дела отнюдь не стыдился. Оно было почетным и нужным для местного народа, но почему-то не хотелось думать об этом лишний раз. Со временем свыкаешься с тем, что без убийства другого и сам выжить не сможешь, но с каким бы намерением ты не убил, убийство остается убийством. К тому же в последнее время слишком многие сомнения со стороны Тэхена давили на Чонгука, и Чимин думал о том, что было бы если похоронить тут пришлось Чонгука? — Оно красивое, правда? — Чонгук ведет пальцами по ржавеющим орнаментам столетней давности и, наверное, не знает, что сам до вымысла красив. Водяное колесо для Чимина просто колесо. Оно ржавеет и скулит тут уже сотню лет, и, если все еще окончательно не прогнило, наверное, на нем правда лежит какое-то заклятие. Жаль, Чимин не знал, что этим заклятием был еженедельный уход Чонгука, а до него его матери. Чонгук это место любил и хотел, чтобы Чимин полюбил его тоже. — В нашем городе полно водяных колес, — пфыкает Чимин, пиная ногой мокрый камень. — Но это особенное, — выдыхает Чонгук. В его голосе очевидная симпатия к истории этого места, а у Чимина ком в горле, потому что никто еще никогда не был так очарован историей проклятых мест. Чонгук был особенным — и это было настолько же прекрасно, насколько ужасно. — Разве ты этой особенности не боишься? — Чимин подходит к Чонгуку ближе, обнимает со спины, потому что от этого адового колеса хочет отвлечь. А Чонгук понимает, что бояться ему уже нечего. — Колесо же не сделало мне ничего плохого. Почему я должен его бояться? — Из-за его истории, — Чимин и сам не понимает, почему это несложное строение вызывает в нем чувство легкого отвращения. Скорее, неприязнь вызывают те, кто его построили, а само колесо просто лишний раз напоминает о том, чего вспоминать не хочется. — Из-за истории можно бояться всего подряд. Ты сам разве не видишь, что оно безобидно? — Чонгук знает, что Чимину колесо не вредит. Ему вредят ужаснейшие, лживые истории об этом месте. Каждый человек представляет себе ведьму как красавицу в дневном свете и уродину при свете луны. У ведьмы обязательно есть черный кот или старая крыса. Ведьмы обязательно заговаривают и соблазняют людей. А еще ведьма обязательно проклятая, ведь все, чем люди не обладают, они приписывают к проклятию, которое необходимо истребить. И если бы вы слышали такую историю с самого детства, то не стали бы испытывать особое отвращение просто к слову "ведьма"? Чимин стал. Так уж вышло, что его старший брат был убит ведьмой, а отец после этого всю жизнь старался найти убийцу, но, увы, в отчаянии и тяжелом недуге он тоже нашел свою смерть. Жизнь просто не дала Чимину посмотреть на ведьм иначе. — Земля вокруг него проклята, — Чимин твердо стоит на своем. — Да, — Чонгук соглашается, он легко переворачивается в чужих руках, от которых такого пленительного тепла уже не чувствует. Разочарование трогает его сердце. Чонгук надеялся, что Чимин другой, но, оказалось, что он пленен предрассудками прошлого так же сильно, как водяное колесо пленено своей столетней ржавчиной. И глаза Чимина резко показались такими же ржаво-коричневыми, холодными, грубыми, что Чонгук не смог в них больше смотреть. От Чимина захотелось отдалиться, забыться, вспомнить о своей семье. Мать всегда говорила Чонгуку, что только с ними он в безопасности, а Чонгук не верил, шел. Он шел к людям, которые никогда бы его не поняли, влюбился в человека, который никогда его не поймет. Чонгук хотел найти свое место среди людей, почувствовать очарование беззаботной, приземленной жизни, но его место было в этом лесу. Наверное, где-то среди безымянных могил. — Земля проклята невинными жертвами, которые захоронены в ней, и никакая история в этом не виновата. Понимание ситуации у Чимина также проваливается под землю. Такое резкое обвинение от Чонгука было неожиданным и унизительным. На секунду показалось, что Чимин делает что-то не так. Но ведь Чимин делает все правильно, разве нет? Люд поддержал бы его добрым словом и поблагодарил за то, что он хранит их спокойный сон, но Чонгук был другим. И это перестало очаровывать. — Они тебя волнуют? — Чимин кивает на землю, намекая на то, что под ней. — Меня волнуют жизни тех, кто не заслужил смерти, Чимин, — Чонгук не хочет расчувствоваться и сказать лишнего, поэтому спешно сбрасывает с себя любимые, но опасные руки. Чонгук больше не может стерпеть этой муки. Он отходит от Чимина на пару шагов, когда жестокая правда чешется в его глотке, поднимает на него грустные глаза, боясь что-нибудь сказать и уходить молча, а потом замирает. Он замирает не потому, что понимает, что бросить Чимина не сможет, а потому что за его спиной возвышается тот, кто сможет бросить все на свете ради собственного успеха. Ким Тэхен оказывается на вылазке совсем не к месту. Он как всегда отличается своей красивой шевелюрой и пронзительным взглядом, а еще самым сильным конем с лучшими подковами и седлом. Его грива, как ночь, и глаза, как смола, так же опасны и сладко манящи, как глаза его хозяина. Даже Чимин под ними слегка вздрагивает. Конь бьет копытом по рыхлой земле и покорно склоняет голову, когда Тэхен с него соскакивает. Сердце в груди Чонгука тоже скачет, потому что Тэхен идет ровно к нему. Кажется, что смерть от его рук будет медленной и мучительной, но вместо того, чтобы пройтись ножом по чонгуковой глотке, Тэхен не нежно проскальзывает рукой по щеке Чимина. И красное пятно разгорается на его желтоватой коже, как отметина позора. — Я говорил тебе не возиться с чужим скотом, — Тэхен говорит четко, ясно и громко. Его слова тоже попадают прямо в сердце Чонгука, но не так, как попадали слова Чимина. Они пронзают насквозь, и Гуку от такой человеческой натуры плохо. Больно. Чимину тоже больно. Больше от стыда, чем от горячей пощечины. Он поднимает на Тэхена взгляд, но в нем нет вины. Чимин может быть виновен только в том, что позволяет себе дерзость: — Ты и за своим скотом в городе уследить не можешь. Чимина за это могут сослать из Вичстера. Могут посадить в тюрьму, но лучше так, чем терпеть то, что настоящая скотина называет Чонгука скотом. — Дерзость тебя не красит, Чимин, — он смотрит надменно, и от его противного хладнокровия хочется удушиться. — Твое блядство не скрасит даже прекрасное лицо. У Тэхена подергивается бровь. Он тронут. Даже у королей бесчувствия есть то, чем они дорожат. Тэхен дорожил своим лицом. Оно было как золотая монета, которую можно было обменять на что угодно: проход в самые богатые дворы и банкеты, поездку в любой другой город и признание там, доступ к информации и даже подмешивание собственных законов в чужие жизни. Без своего имени и лица Тэхен был бы никем. У него бы даже не было лучшего скакуна, на которого он приказывает Чимину садиться и уезжать в город. Чимину ничего не остается, кроме как уехать, иначе его голова полетит с плеч, если не в прямом смысле, то в переносном. — А ты возвращайся домой и не суйся сюда, — довольно грубо прощается Тэхен. Он вальяжно уходит, скрипя черными ботинками по мхам, которые ломаются под его каблуком или его тяжелой личностью. Чонгуку ничего не остается, кроме как посмотреть ему в спину. Когда Тэхен уходит из поля зрения, Чонгук смотрит на свое лицо в отражении падающей воды и видит в нем сплошное безобразие. Из-за своего лица он влюбил в себя. Своими глазами показал, что влюбился сам. И самое отвратительное, что глаза, в которые Чимин смотрел, были совсем ненастоящие. А к настоящему Чимин не был готов. Только Тэхен умел размеренно ждать, и поэтому шел за Чонгуком тихо, чтобы убить и дать сожрать ненасытному до ведьминских историй народу.

***

Над лугами Джирисан разгорался полдень; и каждая мошка, казалось, готовилась к беспощадной грозе. Ветер раскачивал серые облака и срывал нежные платья с белых одуванчиков. Недоброй музыкой разгремелись небеса, и холодящий дождь должен был смыть духоту уходящего дня. Духота и влажность — благоприятные условия для растений, с которыми Чонгук точно общается лучше, чем с людьми. Они не слишком разговорчивы, но зато просты, а потому очаровательны. В них нет злобы и упрямства, только листья и бутоны. Чонгук собирает их в аккуратные букеты и насвистывает мотив колыбельной. Она так глупа и стара, что Чонгук невольно сам себе улыбается. Мама часто пела ее — и цветы в глиняном горшке всегда поднимали свою голову, чтобы послушать. Вот и цветы в руках Чонгука тянутся на его певучий голос, расправляя мятые листья, словно каждая их жила наполняется ненавязчивой мелодией. Человек беззлобный разглядел бы в этой мелодии сказочное волшебство, какого в повседневной жизни нет. Человек же другой разглядит в ней угрожающую силу, какой он сам не обладает. Очарование Чонгука Тэхена мало волнует. Его профессия — на таких очаровательных охотиться. Тэхену нужно было лишь подтверждение опасений, от которых Чимин намеренно бежал. Удивительно, но он нашел их после двух часов слежки, а Чимин все еще отказывался видеть. Чимин в Чонгука влюбился — и Тэхену было жаль. Если бы не долгое партнерство, Тэхен бы нашел и Чимина отвратительным. Мало того, что заинтересованным в мужчинах, так еще и глупым, потому что чарам Чонгука он поддался слишком легко, будто этого сам захотел. Но Тэхен ясное дело знал, что Чимин любить Чонгука не хотел и что все эти чувства, с которыми он на ведьмака смотрит, шелуха ядовитой магии, которой Чонгук дышит. Тэхен просто никогда не любил, и поэтому о магии этого чувства не знал. Зато он знал, что его задача — истребить магию, какой человек не обладает. И только верный друг — тонкий лук — помогал ему в том, чтобы отправить магов туда, где им место. У Тэхена в чехле три стрелы, которые он обычно тратит на серьезного противника. Чонгук же слаб и молод, поэтому обойдется одной. Тэхен бесшумно вытягивает стрелу из ее заточения, и тетива скрипит под ее напором, сливаясь со скрипом деревьев. Если бы лес умел разговаривать, то предупредил бы Чонгука о том, какая опасность распускает свои руки прямо за его спиной. Тэхен хочет объять Чонгука холодной смертью, пронзив его сердце, а Чонгук об этом даже не знает. Природа его не предупреждает. В компании людей Чонгук, кажется, и вовсе разучился ее слушать. Ветер пел для Чонгука так же, как и обычно, переворачивая мокрые камни и подгоняя ленивые ручьи, теряясь в зарослях травы и гуляя в древесных кронах. Раньше Гук бы очаровано выдохнул этому, потому что ничего лучше одиночества в полной свободе он не находил. Он восхищался вольностью ветра и хотел петь вместе с ним. Но сейчас больше всего ему хотелось заключения чужих рук на себе, радости от пошлости мыслей в своей голове. Чонгуку хотелось слышать песню, которую поют только легкие Чимина, когда он удивленно выдыхает, только шуршание его пальцев по краю рубашки, когда он волнуется. Чонгук стал узником собственной любви и совсем не знал, как жить с этим дальше, ведь Чимин к ведьмам испытывает чувства грубые, а Чонгук к людям — по-романтичному глупые. И только лишь чужая рука смогла бы решить разногласие их отношений. Увы, не рука священника или матери, а рука Тэхена, отпускающая стрелу, чья песнь лесную гармонию тут же нарушает, и Чонгук сразу же обращает на нее внимание. Но он не бегает быстрее стрелы и не ожидал такой подлости со спины, поэтому Тэхен попадает в цель. Жар разрастается у Чонгука в груди, выливаясь в алой крови, когда наконечник стрелы разрезает его грудную клетку. Гук успевает посмотреть в удалявшуюся спину своего обидчика, но не успевает и выдохнуть, как его руки слабеют. Лесные букеты валятся в жалкие кучи мертвой травы не земле. И даже ветер перестаёт гнать ручьи, замирая в мертвой тишине. Сердце бьется в бешеном желании жить, но Чонгук забывает как дышать и падает на рыхлую землю. Она холодная, сырая, но созданная точно для Чонгука, потому что его горячие слезы тут же на ней остывают. Чонгуку так трудно дышать. Трудно сдержать рев от того, что ладонь наполняется его же кровью. Но скоро страдания Чонгука забудутся, и его желание жить угаснет, как желание жить всех тех, кто уже под землей. Быть может, там ему и место. Быть может, Чимин был прав.