Witcher

Над лугами Джирисан вечереет, и ветер воет в переулках не по-доброму громко. Люди спешно закрывают ставни, прячась от темноты. Прилавки медленно пропадают с площадей, телеги выезжают на отдых, и народ у колодцев исчезает. Становится тише. Даже пабы сегодня довольно молчаливы, будто вся пьянь напугана Богом, который грозится разжечь в их городе гром и молнию. Для Чимина гром и молния сегодня уже прозвучали. Они звонко кричали в стуке копыт коня, к которому Чимин не был привязан, но с которого не мог слезть. Развернув коня, он повлек бы конфликт, с которым не справился бы. Но приехав в город без Чонгука и даже без Тэхена, Чимин понял, что его конфликт только начался. Даже его стрелы вместе с остатками мужественности и смелости лежат в песке у озера Хеллов. В этом городе без Чонгука теперь все казалось немного не тем. Было холоднее и думалось, что Чимину просто не к кому вернуться. Чувство одиночества и беспокойства слетались на остатки его сомневающегося сердца — и Чимин понимал, что без него жить среди людей просто так не может. Но люди мало интересуются тем, что другим интересно. В попытке найти собственную правду они прибегают к отчаянным мерам. Тэхен был тем самым отчаявшимся, которому Чимин совершенно не хотел помогать, но, увы, именно его он встретил на выходе из города. Даже конь, которого Чимин держал за узду, нервно дернулся, когда заприметил Тэхена своим животным глазом. Возможно, он видел в нем противника, возможно, убийцу. — Поздний вечер, Чимин. Ты все еще патрулируешь? — Тэхен улыбается, но Чимин видит в его улыбке надменный оскал. — Правосудие не спит никогда, но ему нужно оружие, чтобы защищаться. Так что я отправлюсь туда, где его оставил, — в спешке говорит Пак, тут же взбираясь на бурого нетерпеливого коня. Они оба хотят сорваться с места как можно быстрее, но Тэхен вдруг звонко смеется: — Вскрыл, что ты безоружен так же легко, как открыл сердце грязному магу. — Я могу уложить тебя без оружия, — в порывах своей агрессии Чимин не мыслил здраво, как и в своей любви к Чонгуку, он резко переставал думать о правильном и разумном. — Отрицаешь очевидное! Ты стал слабым и глупым из-за этого мальчишки, — Тэхен знал Чимина одиноким и воинственным, а любовные чувства делали из него простого слабака. — Заткнись, — кожаная узда скрипела у Чимина под пальцами, хотя ими так сильно хотелось проскрипеть по лицу Тэхена. — Твой отец и брат умерли не для того, чтобы ты ошивался с подстилками Сатаны! — Тэхен не верит в Бога, но верит в Сатану, который сослал всех нечистых на эту землю. И если бы он только знал, как сам уродлив и нечист в глазах Чимина. Когда они встретились, Тэхеном руководило желание спасти и помочь, но сейчас в нем говорили только грубость, злость и желание показаться героем. Такого Тэхена хочется втоптать в землю, но ворота города вот-вот захлопнутся, а Чимина грызет неприятное чувство по Чонгуку и в этом месте оставаться больше не хочется. Людской обитель не становился Чимину противен, но почему-то показалось, что стрелы, ведьмак и свобода ему дороже. Тэхен только хлыстнул безнадежным взглядом по удаляющейся спине, не решаясь рассказать о буре, которая вот-вот падет на землю с вершин Джирисан.

***

"Над смертью ведьм смеются демоны", — так говорил Чимину отец, когда священный огонь горел в костре и холодная сталь вбивалась в проклятые груди. "Над смертью святых плачет природа", — так говорила Чимину мать, когда на улице становилось мокро и сыро от проливного дождя, а молнии опускали свои якоря на землю. И все становилось печальнее. Сегодня на улице было крайне печально. Тучи собирались с самого утра, но только сейчас, кажется, демонстрировали свою мощь. Ветер разрывал их на клочья и из них рвался печальный рев грома, а через мгновение молния хваталась за землю когтистыми пальцами. И все вокруг становилось грустным, страшным. Лесные тропы, оцелованные утренней росой, теперь были прикрыты вечерним туманом, и каждая травинка жалась к земле, как от страха. Даже конь Чимина скакал неровно, тяжело дыша, напугано. И самому Чимину становилось не по себе. Он оказался на берегу озера Хеллов, по которому тянулась вечерняя прохлада и водомерки чертили круги на черной воде тревожно. Лук и стрелы Чимина были слегка забросаны белым песком, но найти их не составило труда. Чимин привязал коня к старому мостику и посмотрел на рудники Джирисан, которые спускались к озеру Хеллов, как тонкие нити сплетаются в клубок. Даже в их журчании сейчас было что-то страшное. Завывание ветра сбивало утренний ритм этого места, и на землю хлынул мощный дождь, как если бы святого оплакивали. Чимин посмотрел в грозное небо и понял, что ему не сулит вернуться домой, ведь ворота в город закрыты — и сегодня Тэхен не поможет ему "пройти по-особому". Он накинул капюшон своего плаща с разочарованным вздохом. И не ясно, был ли он разочарован в себе или во всем этом чертовом мире. Но не только Чимин оказался разочарован, его конь тоже резко разочаровался в спокойствии этого места. Он взволнованно встал на дыбы с громким ржанием, и такой звук показался Чимину таким же ужасным, как звук грома и молнии для пятилетнего ребенка. Чимин сразу же схватился за лук и стрелы, ведь животные волнуются только при виде опасности, а в лесу ее полно, но: — Ты должен пойти со мной, — детский голос звучит едва слышно из-за крупного дождя, который бьет по плечам. Но ее лицо Чимин видит почти отчетливо: такое же вытянутое и доброе, как у Чонгука. — Что ты делаешь тут в такой поздний час? Ты должна быть дома. Опасно гулять сейчас, — Чимин подлетает к Энн мгновенно, закрывая маленькое тело своим безразмерным плащом. Дети не должны гулять в платье в такую погоду, особенно не в поздний час, особенно не в лесу, особенно не у Вичстера. — Где твой брат? Почему он пустил тебя сюда так поздно? — Пак присаживается на корточки перед Энн, при этом мокрый песок под его ногами хрустит. В сердце Энн все тоже хрустит, потому что Чонгук домой не вернулся, а Чимин — охотник, и доверять ему никак нельзя, но все же он единственный, кого Чонгук попросил бы о помощи, а Энн берет пример со своего брата. — Он ушел утром и все еще не дома, поэтому я пошла искать его, — Энн мнет песок круглым носом туфли, но кажется, будто мнет все сознание Чимина одной фразой. Все в его голове тут же складывается: и Тэхен, и прогулка, и Чонгук, и буря, и Энн, и он — такой идиот. Следующий удар молнии словно прошибает Чимина по позвоночнику, посылая дрожь в колени. Его руки ложатся на плечи Энн резко и грубо, что та пугается сильнее, но теперь они оба смотрят друг на друга испугано и разочаровано, как если бы оба потеряли что-то, без чего не могут жить. Энн по-детски надеялась на то, что Чонгук заблудился в лесу, хотя знал его как свои пять пальцев. Чимин же по-взрослому понимал, что его Чонгука может больше не быть вообще. От этой мысли становится отвратительно, и в разряженном воздухе становится трудно дышать. Легкие наливаются свинцом, и в пальцах легкая дрожь, а в сердце такой колющий страх потерять. — Мы ведь найдем его? — Энн прерывает тишину своим голосом полным надежды — и Чимин резко возвращается в реальность. — Д-да, конечно, — у Чимина дрожат губы, потому что он не знает, на сколько живым Чонгук будет. Под тяжелыми каплями дождя озеро покрывается вмятинами, как уродливый, пробитый ножами, щит. Кажется, будто времени совсем нет и действовать нужно быстрее. Чимин резво усаживает Энн на коня, веля ей держатся за себя покрепче, а потом они рвутся вперед по рудникам Джирисан сквозь холодный дождь, просто потому что Чимин говорил Чонгуку, что любит его и совсем не шутил. Он понимал, что любил его так, как не любил никого до него. И понимал, что убил его, потому что обратил на него внимание, потому что Тэхен вцепился в него только из-за Чимина. Вина и грусть, злость и отчаяние сливались у Чимина в горле — и слезы должны были навернуться на глаза, но дождь бил по лицу, и плакать было бы лишним. Нужно было смотреть вперед, чтобы не привести и себя к верной гибели. Чонгук, увы, смотреть в будущее не умел. Энн крепко держалась за чужую поясницу, жадно хватая воздух ртом. Она никогда не каталась на лошадях и представляла первую поездку совсем не так. Дети обычно мыслят о чем-то простом и глупом, но Энн была смела и решительна не по своим годам, поэтому всегда хотела прокатиться на бравом скакуне куда-нибудь в неизвестные дали. Жаль только, что стоит ей открыть слипшиеся от дождя ресницы, как картина перед ней предстает совсем не воинственная. Чонгук в своей мягкости жалок — и воин из него вышел бы худший, зато труп на поле боя был бы лучший. Он считал насилие и агрессию ужасной болезнью, которая схватывала людей, как сильный кашель, застревающий в горле. Чонгук хотел бы их вылечить. Всех их вылечить. Но Гук смог помочь только одному и даже тому сейчас приносил неимоверные страдания. Чимин смотрел на него ошарашенно. Нет, он смотрел не на Чонгука, а на его подобие. Он выглядел отвратительно. Впервые бледность ему совсем не подходила. Цвет бордо, который прежде разгорался на его щеках, теперь стыл на его руках, на губах. Алые пятна засохли на его белой рубашке, как ее особенный элемент. И тонкая стрела торчала чуть выше сердца, как вычурная брошь. Сожаление сжимает его легкие, и очередной момент потери кидает Чимина в холод пуще проливного дождя. Все вокруг отходит на второй план: и молнии, и ветер, и даже Энн. А на первом — он — еще совсем молодой и ничего не знающий о подлости, добрый, уникальный и мертвый. Чимин видел смерти молодых и старых, детей и стариков. Он видел, как умирают бесшумно и быстро, как умирают медленно и мучительно. Он и сам становился причиной чьего-то конца. Но впервые ему захотелось умереть вместо кого-то. Энн же отрицала то, что Чонгук мог бы быть мертв. Он слишком умен и быстр для того, чтобы кто-нибудь его убил. Он слишком хорошо скрывал от Энн, что в городе его никто не любил. Зато Энн любила его так, что отбрасывала любую реальность. У сказок всегда должен быть хороший конец, а если Чонгук по-сказочному хорош, то и у него все всегда должно быть хорошо. Если он решил резко устать и прилечь посреди леса, то Энн поможет ему встать. Она неумело спрыгивает с коня, пачкая колени в мокрой грязи. Через пару шагов она оказывается рядом с Чонгуком, хватает его за ворот и трясет так же нещадно, как Чонгук говорил ей трясти мертвые ростки колокольчиков, чтобы те расцвели снова. Жаль только, что нежная, цветочная внешность — одно, а внутреннее ранение — другое. — Отойди, — дается Чимину с хрипом, потому что гланды сжались от отчания и всего, чего хотелось сейчас — скулить. Его ноги отдают по земле громким хлюпанием, но Энн не отходит от брата. Даже когда Пак подходит вплотную, она все еще пытается разбудить его. А Чимин до послелнего надеется, что это все — страшный сон. Но он опускается на колени, касается пальцами чонгуковой груди — и его пальцы все в крови. Она свежа и тепла, будто бы еще совсем недавно его можно было спасти. И сердце Чимина трогает мысль о том, что на этой груди не должно быть крови. Нет, Чонгук всего этого не заслужил. Его губы, разомкнутые в безмолвности, должны были открываться только под губами Чимина, и руки должны были быть в его руках. По спине Чимина бил дождь, как хлыст, наказывающий его за невнимательность, глупость, любовь. И его глаза застилали слезы, потому что холодные руки Чонгука больше не сжимались на его. Потому что теперь Чонгук не улыбался ему. Потому что теперь Чимин снова был ранен в сердце. — Нет, Чонгук-и так не умрет! — писклявый голос, увы, не способен внушить Чимину хоть что-нибудь. Он грустно улыбается и до боли сжимает безответную руку в своей руке. — Он так не может! Не так работает! Не в сердце же! — ее миниатюрная ладошка ползет по окровавленой груди, в которой, казалось, должно быть затишье, но ее рука нащупывает слабое биение жизни. Она смотрит на Чимина обвиняюще, потому что он потерял всякую надежду слишком рано. Настоящие рыцари так не поступают, а Чимин стал рыцарем для Чонгука, значит, для Энн тоже. — Нужно отвести его домой! Дома я смогу помочь, — Энн резко забывает о том, что Чимин человек, что охотник, что может убить и ее, потому что ей нужен Чонгук. — Твоя лошадь поможет! Пойдем, скорее! — Энн резко срывается с места, не давая Чимину достаточно времени, чтобы понять, что происходит. Перед Чимином лежит Чонгук. Его темные волосы льнут к мокрому лбу, а ресницы неровно вздрагивают. Чимин чувствует, как ноготь его мизинца скребет по ладони. Оказывается, что шанс еще есть. Тэхен промазал. Чимин еще ничего не потерял. Пак аккуратно поднимает его на руки, радуясь тому, что чувствует тихое дыхание мокрой кожей. Надежда сушит слезы на глазах Чимина, и он погружает Чонгука на своего коня, придерживая и садясь следом. За Энн Чимин следует молниеносно. И не так уж важно, куда Энн его приведет. Важно то, что Чонгука что-то спасет.

***

Свеча таинственно мерцала в темной комнате, и с ней мерцала желтоватая кожа человека, который еще сегодня утром, сидя с этим парнем, не поверил бы в то, что знал сейчас. Он знал, что Чонгук проклят (благословлен) той силой, какую люди боятся и какую стараются истребить. Как те вечные водяные колеса у рудников Джирисан, Чонгук был обществу чужд, но при этом так безобиден и красив, что Чимин разрывался меж долгом и своей человечностью. Он любил Чонгука самым человечным образом, но судьба обходилась с ним бесчеловечно и ставила перед выбором. Он мог бы снять кинжал со стены и вонзить его Чонгуку в глотку, пока тот еще слаб. Но проблема была в том, что Чимину хотелось вонзить ногти в его спину и молить, чтобы Чонгук выжил. Энн помогла Чимину пробраться в маленький дом на отшибе, где Чимин сразу узнал ведьминскую атрибутику. Почему-то на все это было так все равно, когда в его руках лежал почти мертвый Чонгук. Сейчас он лежал на кровати такой же почти мертвый, но сухой и без стрелы в груди. Чимин научился обрабатывать раны, когда был в армии, и только сегодня это ему пригодилось. До него Энн долго мазала ранение чем-то пахучим и светящимся в темноте, а потом она капала в его рот что-то, от чего он кашлял. Но сколько бы они с Чонгуком ни возились, а глаз он не открывал. Будто бы спал. И Чимин сидел над его кроватью уже два часа, сложив руки на груди. Он смотрел на своего очаровательного мальчика-ведьмака. На парня с нежными, как цветы, губами и с колкими, как шипы, ресницами. На парня, ради которого он бросил бы всех женщин, которых встречал до этого. Он понимал, что любил и не был очарован тем, о чем писалось в книгах, как о проклятии. Он был очарован Чонгуком, а не его магией. Магия его тела была особенной только для одного человека. Только один человек замечал волшебные вспышки радости в его глазах, россыпь звездной пыли на его руках, чарующую мягкость на его губах, пересмешку несуществующих птиц в его голосе. Понимание приходило медленно, но верно, и Пак оставлял свое прошлое, потому что хотел красивого будущего. Это было любовью. Чимин это знал. Он знал это так же крепко как то, что нет ничего прекраснее, чем увидеть его заспанные глаза. Чонгук словно очнулся от долгого и болезненного сна. Он помнил, как противно стало ему на душе, как больно жгло у горла и как быстро он забылся. Возможно, сейчас он был уже в раю, потому что Чимин сошел бы за ангела. Гук посмотрел на него лениво, стараясь поднять руку, чтобы протереть глаза, но рука не хотела подниматься. — Повезло, что стрела застряла в мышце и не задела сосудов. Двигать рукой так активно не сможешь, заживать будет долго, но ты остался жив, — Чимин ведет пальцами вниз по чужому запястью и греет свою руку теперь уже в теплой ладони. — Стрела?.. — у Чонгука ужасно болит голова, он сильно напрягает глаза, чтобы разглядеть знакомые черты лица. В груди адски болит, но Чонгук уже так привык, что старается обратить внимание на что-то другое. — Тэхен почти убил тебя, но ветер сбил его стрелу с толку. Тебе ужасно повезло, — мне ужасно повезло, — что ты выжил. — О Боже.., — Чонгук устало прикрывает глаза. Ресницы дрожат от страха и стыда, — ты же теперь... — Что ты — ведьмак? Знаю, — Чимин дрожал душой не меньше, когда пробирался в комнату под крышей этого дома, чтобы избежать матери Чон, которая, несмотря на свою слепоту, имела острый слух и людей совсем не любила. Чонгук точно не самое страшное создание в этом доме. Он по-милому улыбается и вызывает в сердце Чимина приятную тяготу. — Тогда, — Чонгук не решается поднять на Пака взгляд, и его пальцы мелко дрожат, он сжимает их, пряча от чиминовой руки, — зачем ты пришел?.. Чимина этот вопрос сбивает с толку, но Чонгуку кажется вполне разумным. Чимин же, в первую очередь, охотник. Его не должно тут быть. Только потом он — любовник Чонгука. — Потому что я люблю тебя, — Чимин говорит это так же уверено, как говорил, когда Чонгук был для него "человеком". Его глаза смотрят еще более жадно, чем раньше, и Чонгук под его взглядом снова ломается. Ему это нравится. — Но как же ты теперь, — Чонгук беспокоится о жизни Чимина в обществе. Чимин беспокоится о своей жизни с Чонгуком: — Для всех остальных ты мертв. А они мертвы для меня. Я не вернусь туда. Забавно, но сколько бы раз Чимин не заставлял сердце Чона вздрагивать, каждый раз это для него в новизну и каждый раз его щеки покрываются светлым бордо по-особенному сочно. — Я тоже люблю тебя. И теперь они мертвы для всего мира, но по-настоящему живы друг для друга.