Opus magnum

Аллен старается не смотреть лишний раз в зеркала. И раньше-то жуть была страшная, так теперь еще и это. Хорошо хоть, в тех трущобах, где он работает между заходами в Ковчег, зеркал, считай, нет. У Аллена всегда были серые глаза. Романтичная Линали говорила, что дождливые, насмешник Лави добавлял, что это объясняет слезы на пустом месте. А теперь в радужке поверх серого золотые прожилки. Opus magnum, думает Аллен. Превращение свинца в золото. Алхимики веками бились, а у него выходит против воли. И если бы с пользой, вздыхает Аллен, ведь главная цель Великого Делания – власть над судьбой, совершенное освобождение своей воли. Да, он читал Леви и даже Трисмегиста в переводе. Золото там было побочным продуктом. А у него со свободой воли в жизни как-то не очень. Да и с властью над судьбой тоже не задалось. Одно бессмысленное золото, на которое даже хлеба не купишь. На такое золото можно купить только звание Ноя и наряд из Ватикана с приказом захватить живым или мертвым. Мало им было веселья в подвалах, только чудом все эти дырки не гноятся, а опять туда же. Даже Нои, и те милосерднее, просто и понятно пытались убить, а в последний раз так и вовсе спасли. Спасибо, бормочет Аллен мрачно, не надо такого счастья. И вообще, развел тут поэзию, умник, иди деньги зарабатывай. Перевязочный материал и еда сами себя не добудут. Иногда от зеркал не удается увернуться. Ковчег почему-то расставляет и развешивает их везде, а ходить с закрытыми глазами – не вариант. Аллен попробовал, чудом не выпал в цепкие лапки блядского Апокрифа и зарекся. Поэтому, скрывшись очередной раз в Ковчеге, он недовольно рассматривает собственное отражение и подмечает дурацкие мелочи. Лохмы отросли. Закрывают лицо – хорошо. Лезут в глаза, нос и рот – плохо. На вороте рубашки какая-то грязь, манжеты в земле, пальто засаленное, шейная лента потерялась, кажется, в Гранаде. Восхитительно элегантное убожество, как выражался Кросс. Со шрама-проклятия не до конца стерт грим, который из белого уже превратился в грязно-серые разводы. А все оттого, что Аллен смывает его на ощупь. Шрамы обыкновенные вроде бы кое-как встали. То ли Чистой силе спасибо, то ли Четырнадцатому, что так быстро. В радужках, кажется, с прошлого раза прибавилось еще золота. Вместе с серыми разводами от грима смотрится особенно хорошо. Ресницы из-за краски слиплись стрелками, как у девчонки. И вообще лицо девчачье. Глазищи огромные, ни намека на щетину и сережка в ухе болтается, девчонка и есть. И слезы, да. - Ты долбоёб, - саркастически ухмыляется другой Аллен, опираясь на зеркало плечом. - Сиськи где? Раз нет сисек, то и не примазывайся. Девчонка, вот еще. У другого Аллена рыжий хвост, бордовая левая рука и никакого шрама на глазу. Он не знает слова «саркастически», разговаривает только на кокни и через слово матерится. Другой Аллен, который вообще-то Рэд, в зеркалах не отражается. Это не мешает ему иметь собственное мнение по любому вопросу и высказывать его, когда не просят. По уже сложившейся традиции никто, кроме Аллена, не видит и не слышит мелкого засранца. Аллен предпочитает считать его очень самостоятельной галлюцинацией. По традиции – потому что с Четырнадцатым то же самое. За исключением того, что он, наоборот, только отражается. Тимканпи, что характерно, ни Четырнадцатого, ни Рэда не видит и нервничает. - А ты мелкий засранец, - лениво огрызается Аллен. - Много ты понимаешь в сиськах. Умеренно бессмысленные препирательства доставляют удовольствие обоим. Хотя Рэд называет Аллена исключительно долбоёбом, Аллен его – мелким засранцем, и это если не считать еще тьмы подколок, на которые оба горазды. Аллен полагает, что, если бы не возникший откуда-то Рэд, он куда больше скучал бы по Ордену. Даже не по самому Ордену, а по друзьям. И, зная свою специфическую удачливость, наверняка впечатался бы в кого-нибудь в один прекрасный момент. Хорошо еще, если в Линали. А вот если в Канду... Поэтому хорошо, что Рэд все-таки взялся. Аллен предпочитает игнорировать тот факт, что Рэд, вообще-то, - он же сам, только десятью годами младше. И, если так подумать, он препирается сам с собой. Самое оно для человека, которому живущий в голове огрызок Ноя периодически подсказывает, из какой двери можно выйти в Барселону, а из какой – в купальни где-то в недрах Ковчега. А еще травит байки про молодого Кросса, называя его Мэри. Иногда Аллен думает, что не отказался бы от такого приятеля, как Четырнадцатый. Потом вспоминает, из-за кого у него все проблемы, и быстро отказывается от этой идеи. Рэд напоминает, показывая на темную руку в пластинчатой чешуе: не все проблемы от Четырнадцатого, часть – вот от этого счастья. Это ж надо было такой пиздец назвать божьим благословением. Аллен соглашается.