Burning For Your Touch

«Я знаю, что ты чувствуешь меня, Эвен. Я тоже тебя чувствую». Эвен пытается каким-то образом переварить то, что только что услышал от Исака. Но слишком многое надо осознать, прямо здесь, прямо сейчас, в этом бассейне, его тёплой воде, в которой они оба сейчас задыхаются, ведь оставаться на плаву становится физически трудно. Особенно когда один из них выворачивает душу наизнанку. «Я знаю, что ты чувствуешь меня, Эвен». Для начала Эвен решает сосредоточиться на том, как Исак произносит его имя. Концентрация на маленьких, посильных кусочках информации помогает ему не сбиваться с пути, придерживаться плана. Поэтому он фокусирует всё своё внимание на том, как Исак называет его имя. Бережно, как человек, который пытается выразить свою мысль на языке, которым не владеет свободно, не торопясь, прощупывая почву, чтобы убедиться, что произносит всё правильно, и, таким образом, избежать неловкого положения. В голове всплывают картинки из прошлого, и Эвен возвращается в то время, когда Соня краснела каждый раз, когда говорила по-английски перед Муттой — у которого было лучшее произношение в классе благодаря часам сериальных запоев перед телевизором — боясь исковеркать какое-нибудь слово. Он вспоминает, какой гордой и упрямой она была, и насколько Мутте было наплевать. Интересно, Исак сейчас так осторожничает, потому что несколько дней подряд называл его «Эйвиндом»? Можно ли расценить это как жест примирения? Знает ли он, насколько сильно ранит Эвена прямо сейчас? Мозг работает на повышенной скорости. Раздираемый противоречиями, Эвен не может сосредоточиться. Он ненавидит то, как покрывается мурашками вся его кожа. Но ему нравится, как звучит его имя, срываясь с языка и губ Исака. Он почти что хочет, чтобы тот произнёс его снова. Он вдруг резко понимает, что мало кто обращается к нему по имени. Его мама называет его «мой сыночек», и, в зависимости от ситуации, каждый раз заполняет место между этими двумя словами одним из прилагательных: мой милый сыночек, мой дорогой сыночек, мой любимый сыночек. А парни зовут его Бэк Насхайм, «бро» или «чувак». — Эвен… — тихо говорит Исак снова, уже в который раз возвращая его обратно в реальность, и это почти шёпот. Его глаза светятся чем-то сродни удовлетворению. Он знает, догадывается Эвен. Исак знает, что Эвену нравится, как он произносит его имя. Исак знает ещё один из его секретов. А Эвен снова терпит поражение, и это унизительно. — Я знаю, что ты чувствуешь меня, — повторяет Исак, почти замирая на поверхности воды. Его голос не выражает никаких эмоций, но Эвену кажется, что слова его звучат как-то закончено, самоуверенно и жестоко. Он показывает Эвену, что знает очередной из его секретов, о том, что он чувствует Исака. И он не спрашивает. Он сообщает ему, что знает об этом. И делает это настолько решительно и бесповоротно, что Эвен понимает — отрицать это уже бесполезно. Он вдруг приходит к осознанию того факта, что Исак, в общем-то, мог бы убедить его в чём угодно, благодаря одной лишь своей самоуверенности. И Эвен злится. Он близок к тому, чтобы нырнуть поглубже и просто уплыть отсюда. Но потом он вспоминает о второй части заявления Исака. «Я тоже тебя чувствую». — Как? — выпаливает он, и слова обжигают язык. — Сначала это была всего лишь догадка, — Исак говорит так, словно ждал от Эвена вербального подтверждения перед тем, как, наконец, начать свою речь. — Целиком основанная на наблюдении, конечно же. Ты поворачивался ещё до того, как я заявлял о своём присутствии. И даже когда я пытался не издавать вообще никакого шума, ты всё равно как-будто бы точно знал, что я где-то рядом. Однако, это могли быть случайные совпадения. Происшествия, феномены, если это можно так назвать. Недостаточные для того, чтобы делать какие-либо утверждения. Поэтому я решил разработать теорию. Она заключалась в том, что ты можешь чувствовать меня, и, как в случае с любой научной теорией, я должен был каким-то образом проверить её, и… — Можешь избавить меня от всей этой претенциозной чепухи? — огрызается Эвен, и его потряхивает от чувств, которые он не привык проявлять открыто. Гнев, страх, сомнения, неуверенность. Всё это — лучшие друзья Эвена. Они составляют ему компанию ночами, словно знают, насколько ему одиноко, насколько он готов принять всё что угодно. Обычно он держит их взаперти и выпускает наружу только когда оказывается один в темноте, в пределах своей постели. Но Исак распаляет его, выводит из себя, заставляет мысли бешено метаться в голове, а грудь вздыматься от волнения, из-за него Эвен начинает действовать не по сценарию. И Эвен не может точно определить, хочет ли он наброситься на этого парня и обнять его или же врезать ему по его идеальному лицу. Ты не бьёшь людей. — Прости, — говорит Исак тихо, удивлённо. Он отплывает немного дальше, и Эвену начинает казаться, словно Исак смог прочитать его мысли о том, что он хотел ударить его. Или, возможно, Исака так оттолкнуло желание Эвена его обнять? — Как я говорил, — продолжает Исак, — я решил, что ты чувствуешь меня, и начал проверять свою теорию. Ходил около аудиторий, в которых ты находился, чтобы посмотреть, будешь ли ты начеку из-за того, что уже почувствовал, как я зашёл в здание или что-то такое. Пытался чаще попадаться тебе на глаза, чтобы увидеть твою реакцию. Не знаю. Я просто пробовал разные вещи, чтобы собрать достаточно эмпирического доказательства. Эмпирического доказательства. Ох уж этот парень. — И? К какому выводу пришёл? Что я каким-то магическим образом могу тебя чувствовать? — гримасничает Эвен. Он пытается быть грубым, но сомневается, что его выражение хоть сколько-нибудь соответствует интонации. — Ты накурился, что ли? — Не нападай на меня, как обиженный маленький мальчик. Я говорю серьёзно, — отвечает Исак, смотря на него тёмными, неподвижными глазами, и слова больно ранят Эвена. Неужели меня настолько легко прочитать? — В любом случае, когда бы я ни посмотрел на тебя, ты уже смотрел на меня. А когда я проходил мимо, ты всегда очень сильно напрягался и стискивал зубы. — Ты обращался со мной, как с лабораторной крысой, последние несколько недель, — ошарашено произносит Эвен, пока его по полной накрывает осознание. — Ничего личного. Я наблюдал за тобой и пытался разобраться во всём, что происходит, — не сдаётся Исак. — Как тебе вообще пришло это в голову? Это уже случалось с кем-то, кроме меня? Другие люди тоже могут…чувствовать тебя? — Нет. По крайней мере, я об этом не знаю, — пожимает плечами Исак. — Тогда как ты вообще пришёл к такому выводу?! — Потому что я чувствую тебя, — говорит Исак, и, кажется, словно он лишь сейчас смог сделать выдох, который держал в себе долгое время. — Начиная с самого первого дня нашей встречи. После этого они оба замолкают: Эвен — прилагая все возможные усилия для того, чтобы переварить только что сказанное Исаком, а Исак — пытаясь согнать краску с лица, кажется. Интересно, проблема ли это для Исака, что он всё время краснеет, и связано ли это напрямую с эмоциями, которые он испытывает, и с какой эмоцией конкретно? — Чувствуешь меня, как? — спрашивает Эвен. — Видимо так же, как ты чувствуешь меня. — Ты не знаешь, как я тебя чувствую. Я тебе не рассказывал, — говорит Эвен, больше для себя. Потом до него доходит, что Исак, скорее всего, как раз и пытается понять это, но отказывается спрашивать Эвена напрямую. Он хочет выудить у него эту информацию. — Ты хочешь, чтобы я рассказал тебе. — Я был бы весьма признателен, — отвечает Исак. — И что я получу, — Эвен показывает на расстояние между ними. — С этого? — Ты не из тех людей, кто будет требовать чего-то взамен, Эвен, — отвечает Исак, и что-то больно колет внизу живота, снова, всегда. Его слова. — Ты меня не знаешь, — делает слабую попытку Эвен. — Знаю. Я тщательно выполнял своё домашнее задание последние несколько недель. Зачем, ты думаешь, я посещал все эти скучные уроки? Эвен не уверен, издевается ли он сейчас над ним. — Я не понимаю, издеваешься ли ты надо мной сейчас или нет, — честно признаёт он, и, по какой-то причине, смягчает этим уничижительный взгляд Исака. Эвен не может его прочитать, и, иногда ему кажется, что и Исак тоже не может его прочитать. — Я, эм. Нет, не издеваюсь, — говорит Исак спокойно. — Я не то, чтобы следил за тобой всё это время. Я читал про это, пытался обосновать свою теорию, исходя из чего-то более конкретного. Не знаю. Физики, например. Наверное. — Физики. — Любому действию всегда есть равное и противоположное противодействие. Третий закон Ньютона. Эвен вспоминает ответ Исака тогда в классе. Хотел ли Исак таким образом дать ему понять, что тоже чувствует его? — Я попытался завуалированно намекнуть тебе на уроке физики как-то раз, но ты ничего не понял, — снова отвечает на его мысли Исак. — Я думал, ты увлекаешься философией, а не наукой, — выдаёт Эвен, потому что ему нечего больше сказать. Он чувствует себя измождённым одним только разговором с Исаком. — Философия — мать всех наук, — начинает Исак. А потом вдруг обрывает себя, словно вспомнив, что Эвен просил избавить его от претенциозной чепухи. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Эвен, когда замечает это. Почти что в знак примирения. У него есть подозрение, что все эти разглагольствования доставляют Исаку большое удовольствие, поэтому он даёт ему возможность высказаться. — Ну, эм, до Сократа, Аристотеля и Платона никто никогда не ставил под сомнение природу вещей и не задавался вопросом о том, почему всё так, как оно есть, — говорит Исак и, на мгновение, он выглядит счастливым. — Со временем, когда всё больше и больше философов начали спрашивать об этом, появились дисциплины вроде физики, геологии и биологии. Ньютон, например, считал себя представителем «натуральной философии», потому что такого понятия, как учёный, в то время просто не существовало. Аристотель был одним из первопроходцев в области биологии, психологии и зоологии, но большинству людей он запомнился, в первую очередь, как философ. Он также заложил основы Теории Драмы. Ты знал, что именно он в своём трактате «Поэтика» ввёл в употребление такой литературный термин, как катарсис? По сути, он просто сравнил то, какой эффект трагедия, как литературный жанр, оказывает на человеческое сознание, с реальными методами врачевания катарсисом, способствующими очищению человеческого тела от проявлений болезни. Я прочитал об этом буквально месяц назад. И был очень удивлён. Я думал, что катарсис — относительно недавнее понятие. Но это неважно. Суть в том, что в то время, самым главным было не искать ответы, а задавать правильные вопросы. Эвен хмыкает, внезапно почувствовав себя нелепо из-за того, что в одних плавках зависает в пустом бассейне вместе с полностью одетым парнем, который разглагольствует о покойниках, говорящих на мёртвых языках. — Но ты сейчас ищешь ответы, — говорит Эвен. — Я просто пытаюсь доказать, что задаю правильные вопросы. — И поэтому ты хочешь, чтобы я дотронулся до тебя? Как это связано с тем, что я чувствую тебя? У тебя уже есть ответ на этот вопрос. — Нет, касание — способ проверить другую мою теорию, — отвечает Исак, и он выглядит и безучастным, и смущённым одновременно. Это просто сводит Эвена с ума. Эта двойственность, противоречивость. Он не может его прочитать. — И что же это за теория? — Я не могу рассказать тебе, пока я её не подтвердил. Иначе это будет слишком неловко. — Итак, если я правильно понимаю, ты просишь меня дотронуться до тебя и, вследствие этого, обжечься. То есть, у меня и так нет совершенно никакой мотивации, чтобы сделать это, так ты ещё и не говоришь мне, зачем? — выдаёт Эвен, а потом прикусывает себе язык, после того, как до него доходит, насколько грубо это только что прозвучало. И что Исак, скорее всего, не нуждается в лишних напоминаниях о том, что ни один человек ни при каких обстоятельствах не стал бы дотрагиваться до него. — Ты даже не хочешь сказать мне, что именно ты чувствуешь, когда я рядом. — У меня есть причина полагать, что я не обожгу тебя, если ты дотронешься до меня, — бормочет Исак, нахмурившись. И Эвен не может сказать, из-за того ли это, что он так жестоко повёл себя с ним только что, или просто из-за того, что Исаку пришлось дать ему зацепку и поделиться частью своей теории. — Как такое возможно? Ты обжигаешь только определённых людей? Ты можешь это контролировать? И снова он. Этот свирепый взгляд. Глаза Исака потемневшие и злые. Эвен почти что готов смыться куда-нибудь. Кажется, он только что ударил по больному. Вот чёрт. — Нет. Я не контролирую это, Эйвинд! Если бы я мог, то не укутывался бы в семь грёбаных слоёв одежды, изнывая от жары, и не ездил бы на ёбаном заднем сиденье в машине собственного отца каждый день! Эвен одновременно чувствует и раскаяние, и воодушевление из-за такой реакции Исака. Он назвал его Эйвиндом и наорал прямо в лицо. И вместе с тем, Эвену возможно впервые удалось вытащить из него истинные эмоции. — Прости меня… — делает попытку Эвен. Исак подносит руку к своему лицу, и Эвен оказывается не готов к такому сильному жесту. Должно быть, он действительно задел Исака за живое, раз тому потребовалась такого рода невербальная поддержка. Эвен вдруг задаётся вопросом, обжигает ли Исак сам себя, или же только других, или, быть может, он горит изнутри. Обжигает ли он зверей, может ли он поджигать вещи. И когда последний раз его обнимали, по-настоящему обнимали. Обжигал ли он кого-то из своих близких, возможно, своего грёбаного отца. — Всё в порядке, — выдыхает Исак. — Это вполне обоснованный и закономерный вопрос. Ты прав. — Я не хотел показаться бесчувственным. — Всё нормально. Я провернул всю эту штуку с книгой «Как умереть». Так что у тебя теперь тоже есть право на мне отыграться. Эвен моргает. Он забыл об этом на секунду. Но такой порядок вещей ему не по душе. — То, что ты обидел меня, не означает, что для меня будет нормальным обидеть тебя в ответ, — выпаливает он перед тем, как передумать. Исак опять одаривает его этим своим взглядом, под названием: «чёрт, ты только что снова меня удивил». И Эвен упивается этим. Будь добрым, всегда. Эвен не знает, чего именно он ожидал, когда думал о том, что произойдёт дальше, но это точно была не парочка возбуждённых первокурсников, неуклюже ввалившихся в бассейн, буквально пожирая при этом лица друг друга. На секунду его охватывает паника, но скоро он понимает, что не делает сейчас ничего такого, что стоило бы скрывать. Он имеет допуск к бассейну после школы, а Исаку разрешено плавать в своей одежде. Но Исак, скорее всего, так не думает. Потому что к тому времени, как Эвен приходит в чувство, он уже нырнул под воду, оставляя Эвена одного на поверхности. Эвен не знает, делает ли это Исак из-за страха того, что их могут увидеть вместе, или просто из-за того, что вся школа может узнать о его любви к плаванию, что сделает его привычное времяпрепровождение чуть более сложно осуществимым в будущем. Но в этот раз он улавливает намёк и напускает на себя максимально грозный вид. — Вам нельзя здесь находиться! — кричит он на несчастных первокурсников, которые сейчас больше похожи на испуганных оленей, неожиданно оказавшихся в свете автомобильных фар. — Вы не можете заступать на территорию бассейна без купального костюма и шапочки! Парочка, очевидно смущённая и даже немного напуганная тем, что Эвен — третьекурсник, спотыкаясь, тотчас убегает из бассейна. Эвен ждёт ещё несколько секунд пока Исак вынырнет обратно, но этого не происходит. На мгновение его охватывает паника, и он, больше не медля ни секунды, погружается под воду. И вот тогда он видит его. Его. Исака под водой. Возможно, это игра воображения, но Эвену кажется, что Исак улыбается. Глаза его прикрыты, и он выглядит умиротворённым, счастливым, свободным. Под водой, Исак не представляет собой неминуемую опасность. Он не горит. Он не являет собой надвигающуюся угрозу. Под водой Исак свободен. Исак прекрасен. И Эвену так хочется дотронуться до него. Это накрывает его с головой в одно мгновение: этот жар, потребность коснуться, схватить, уцепиться, потянуть его за руку и прижаться к нему, раствориться в нём, вобрать его всего, стать одним целым. Под водой. Исак открывает глаза, словно тоже почувствовав это, и какое-то время они просто смотрят друг на друга. Это настолько сильно, что Эвен почти отзеркаливает Исака, когда тот начинает захлёбываться. Эвен выныривает за воздухом первым, и, когда Исак поднимается из-под воды, глаза его налиты кровью и он заходится в приступе кашля. Эвен даже не может точно сказать, насколько долго он там находился. Они оба не могут отдышаться. — Ты в порядке? — волнуется Эвен. — Капля не в то горло попала, — объясняет Исак, всё ещё кашляя. Если бы это был кто-нибудь другой, Эвен уже давно потянулся бы, чтобы похлопать его по спине и помочь справиться с приступом. Ему до боли хочется сделать это. — Просто признай, что не можешь надолго задерживать дыхание под водой, вот и всё. — Они ушли? — спрашивает Исак, игнорируя неудачную попытку Эвена подшутить над собой. — Да. — Мне уже пора, — говорит он, подплывая к краю бассейна, всё ещё пытаясь восстановить дыхание. — Что? А что насчёт эксперимента? — Не сейчас. — Почему нет? — Не знаю. Мы оба мокрые и уставшие, — отвечает Исак. — И что? — Для того, чтобы провести эксперимент, нужно сначала воссоздать надлежащие условия, которые помогут доказать его валидность. — А теперь на норвежском, пожалуйста? — говорит Эвен и, когда Исак улыбается, Эвен чувствует это своей маленькой победой. — Я не провожу всю свою жизнь в бассейне, как и ты. Я пытаюсь доказать, что не обожгу тебя в твоём обычном состоянии, когда ты сухой, и не в плавках, и не хочешь меня убить. — Я не хочу тебя убить. — Ты действительно заостряешь внимание на самых странных подробностях, — вздыхает Исак, вылезая. — Но что если я всё-таки дотронусь до тебя сейчас? — спрашивает Эвен, подплывая к Исаку и укладывая руки на край бассейна. — Это могло бы доказать другую теорию, разве нет? Например, что это работает, когда мы в воде. Не знаю. — Это ничего бы не доказало. Если ты не обожжёшься, я просто слишком обрадуюсь, но, скорее всего, в итоге всё равно разочаруюсь, когда окажется, что в сухом состоянии это не работает. А если обожжёшься, это может остановить меня от того, чтобы провести полный эксперимент. — Тебе-то нечего терять. Это я добровольно вызываюсь обжечься. — Надежду, — говорит Исак перед тем, как снять шапочку и выпустить свои кудрявые волосы. — Я потеряю надежду. Я напишу тебе. Исак уходит, а Эвен проводит ещё целую минуту под водой. Всё его тело пульсирует от желания и замешательства. . — Как прошёл день у моего сыночка? — спрашивает его мама позднее тем вечером. Он только что приготовил пасту, а она сделала салат, это уже становится их ритуалом. — Хорошо. А как у тебя? — Неплохо. Ларс задал не тот вопрос на встрече, и мне пришлось многое сделать для того, чтобы как-то спасти ситуацию. В общем, всё как обычно. — Разве можно каким-то образом задать «не тот вопрос»? — задумывается Эвен. — Зависит от обстоятельств, я полагаю, — улыбается она и кладёт полную ложку пасты к себе в рот. И почему она так настаивает на том, чтобы есть определённую еду обязательно вместе с ложкой? Её лицо мечтательно смягчается, пока она пережёвывает еду, и от этого Эвена разламывает на тысячи кусочков. Он уже попробовал её, и знает, что паста недоваренная и безвкусная. И всё же, она делает вид, словно это лучшее, что она когда-либо ела. Его убивает тот факт, что она не может быть с ним до конца честной, что она продолжает нянчиться с ним. Это его убивает. — Что-то не так? — спрашивает она. — Ничего, — улыбается он в ответ, вернее, пытается это сделать, по крайней мере. — Как паста в этот раз? — Превосходно. — Я рад. — Какое слово дня? — спрашивает она чуть позже. — Катарсис, — врёт он, вспоминая слово, о котором столько узнал сегодня от Исака. — Эмоциональное высвобождение и снятие напряжения, «облегчение» и «очищение» души человека, особенно посредством искусства. — Оу. Хорошее слово, — говорит она с улыбкой и наигранным энтузиазмом. Эвен чувствует себя опустошённым. — Да, хорошее. . В такие ночи, как эта, Эвен жалеет, что не может запереть дверь на ключ. Не потому, что его мама или кто-то ещё зайдёт внутрь. Он просто хотел бы, чтобы у него была такая возможность. Возможность закрыться в своей комнате и просто подумать в одиночестве, может быть посмотреть порно в свободном доступе, может даже пообщаться с незнакомцами со всего мира, или, может, поплакать, просто поплакать как следует, столько, сколько душе угодно. Эвен не может вспомнить, когда последний раз плакал. И он чувствует эту тяжесть в груди, от невозможности дать выход всему, что накопилось внутри. «Надежду. Я потеряю надежду». Интересно, печаль Исака столь же велика, как и его собственная? Оценил бы Исак, что лишь одна мысль об этом успокаивает Эвена? О том, что есть кто-то, кому, возможно, также грустно и одиноко, как и ему. «Я напишу тебе». Когда? Как? Инстаграм (22:19) — Гераклит подписался на ваши обновления. Эвен открывает уведомление и видит, что аккаунт закрытый и у него вообще нет подписчиков. После чего возвращается в общий чат с парнями.

_______________

Гераклит

22:23

Завтра после школы В спортзале в 15:15 Не опаздывай

?

Исак?

Кто?

А?

Конечно это я. Кто ещё?

В смысле кто ещё

Кто ещё станет создавать аккаунт в инсте и называть его Гераклит?

Это что, какой-то известный философ?

Я тебя заблокирую

Не думал, что у тебя есть инста

У меня и нет Не было Только что создал

Ради меня?

15:15 Если опоздаешь, я уйду

?

Так и не будешь отвечать?

Кстати, Гераклит звучит интригующе

Очень прогрессивно

Хорошо, что такие имена уже не используются

Ты ребёнок

Хаха спокойной ночи

_______________

На следующий день, Эвен испытывает головокружение, ощущая присутствие Исака в здании школы и думая о том, что Исак сейчас тоже его чувствует. Вся эта ситуация не укладывается у него в голове и выходит за пределы чего-то логичного и разумного, но он вдруг осознаёт, что ему всё равно. Это немного пугает, но это хотя бы не так страшно, как думать, что всё это — лишь игра его больного воображения, и он единственный, кто чувствует это. Эвен знает, что страх рано или поздно вернётся, потому что это не та связь, которую можно объяснить с точки зрения научных теорий. Но он чувствует себя чуть менее одиноко, зная, что разделяет это с кем-то ещё. К двенадцати, он улыбается про себя, когда ощущает, что Исак заходит в столовую. Он ничего не может с этим поделать. Интересно, могут ли они как-то использовать эту связь в своих целях, может ли он побудить его сделать что-то или, может быть, прочитать его мысли? — Ты чему там так ухмыляешься? — спрашивает Адам. — Я не ухмыляюсь. — Ещё как ухмыляешься. Можно сказать хихикаешь. — Оставь его в покое, — предупреждает Мутта. И что-то в его опеке странным образом кажется Эвену унизительным. Эвен знает, что Мутта хочет сделать как лучше для него, но он чувствует себя таким беспомощным, когда друг затыкает парней вместо него, когда говорит им оставить его в покое. Он чувствует себя слабым. Они так и не поговорили о том, что произошло за время его отсутствия. Он не уверен, как много они знают. И в такие моменты, мысли съедают его изнутри. Он хотел бы, чтобы Мутта дал Адаму и Элиасу подшучивать над ним, как и раньше, когда он ещё не слетел с катушек. Он хотел бы, чтобы им не приходилось относиться к нему с такой осторожностью. Он хотел бы, чтобы он мог позволить себе один день походить мрачным, не беспокоясь о том, что они примут его временное недовольство за начало депрессивного эпизода. Эвен многого хотел бы. Эвен чуть не давится, когда чувствует это. Это тепло, знакомый и сладкий жар по всему телу. Он поглощает его целиком, заполняет лёгкие, забирается в каждую косточку, находя там пристанище, обнимает внутренности, убаюкивает сердце. Эвену кажется, словно он слушает свою любимую песню или ест любимую еду. Ему хорошо, так хорошо, словно что-то на физическом уровне сняло с него груз недавней печали. Эвен чувствует себя окрылённым. Ему не нужно оборачиваться или вглядываться в лица парней, чтобы понять, что Исак только что уселся за соседний от него столик. Он чувствует его. Всем своим существом. — Ты снова улыбаешься, — говорит Элиас, и он улыбается тоже, словно бы знает, почему Эвен так резко обрадовался. Эвен даже не уверен, знает ли он сам себя. — А он ещё здесь зачем? — шепчет Адам и зарабатывает себе подзатыльник от Мутты. — Отвали от меня! Мутта толкает его ногой в этот раз, и Эвен замечает, как несколько девчонок, хихикая, смотрят в их сторону, главным образом на Мутту, который уже отрастил щетину и чьи черты стали более выразительными, чем в прошлом году. Его внутренняя уверенность и та лёгкость, с которой он себя подаёт, тоже прибавляют несколько очков его пользу. Эвен улыбается. Мутта. Земля. Стабильность. Его защита. Он подмигивает ему, и Эвен подмигивает в ответ, хотя он и не уверен, о чём именно они только что негласно поговорили. Юсеф держит одну руку у Адама на плече, что помогает затыкать его каждый раз, как тот захочет сказануть что-нибудь глупое, и они доедают свой обед без особых происшествий. Та тяжесть, которую испытывал Эвен до прихода Исака, просто куда-то улетучилась. И когда он уже поднимает свой поднос, чтобы встать с места и, наконец, взглянуть на него, Эвену чудится, будто Исак забрал её у него и вместо этого впитал в себя. Он выглядит неважно: очень бледный, с собирающимися капельками пота на лбу. — Ты в порядке? — остановившись, шепчет он непроизвольно. Исак резко отодвигает стул назад, встаёт, берёт в руки поднос и бросается вон из столовой, не удостоив Эвена даже взглядом, практически переходя на бег. — Ого, да он, похоже, реально тебя ненавидит, — заходится Элиас в приступе смеха. — Когда ты уже поймёшь намёк, бро? — в догонку хохочет Адам. В итоге Эвен присоединяется к ним и пытается не воспринимать их шутки слишком близко к сердцу. Он не уверен в том, что только что произошло, но ему это очевидно не нравится. Ему не нравится, что Исак обращается с ним на публике так, словно он ничтожество. До сих пор он только и делал, что унижал его перед всеми. Он не может его прочитать. Он и чуткий и жестокий одновременно. Осторожный и непредсказуемый. Заботливый и грубый. Эвен почти убедил себя в том, что Исак сел рядом, чтобы успокоить его. Но разве он смог бы? Он ведь даже не знает, что чувствует Эвен, когда он рядом. Он заговаривает со мной только, когда ему что-то от меня нужно.

_______________

Гераклит

15:17

Ты опаздываешь Поторопись

Я не приду

?

Ты не можешь обращаться со мной как с дерьмом каждый раз, когда я хочу проведать тебя, и после этого ждать, что я явлюсь по твоему вызову

Ты серьёзно сейчас?

Да

Ты должен дать мне что-то взамен

Почему ты не говоришь мне, что чувствуешь, когда я рядом?

Как ты «чувствуешь» меня?

Ты придёшь, если я расскажу тебе?

Не уверен

Я знаю, что ты прямо за дверью Я могу чувствовать тебя, помнишь?

Чёрт

Я дам тебе ещё одну минуту

_______________

Скрипя зубами, Эвен заходит в спортзал. Если он когда-либо и сомневался насчёт того, что Исак на самом деле может почувствовать его присутствие, то теперь этому есть доказательство. Он винит себя за то, что проявил слабоволие. Он старается убедить себя, что никогда не поступил бы так раньше, до того, как эта непреходящая грусть поразила его. — Ты опоздал, — говорит Исак. Он в дутой зелёной куртке и тёмных джинсах. В этот раз его волосы не укрывает привычный снепбек в паре с натянутым капюшоном. И это приятная перемена, если не учитывать чёрных кругов под глазами и желтоватого оттенка кожи. У него почти болезненный вид. — Ты уже написал об этом в своём сообщении. — Наверное, нам лучше перенести встречу, раз ты настолько рассержен, — предлагает Исак совершенно холодным и безучастным тоном. — Я не рассержен. — Раздражён. В дурном настроении, если хочешь. — Ты доводишь меня до безумия! — выпаливает Эвен, и фраза болью отдаётся внутри. Он ненавидит это слово, безумие. Он просто его ненавидит. — Эмоции! Всё-таки с твоим миндалевидным телом всё в порядке, — улыбается Исак, но в том, как искривляется его рот, нет совершенно ничего приветливого. — Почему же тогда ты не проявляешь такую прелестную реакцию перед своими друзьями? — Боже, да пошёл ты! — шипит Эвен, и он просто не узнаёт себя. Он машинально тянется вверх, чтобы прикрыть собственный рот руками, словно больше не имеет контроля над тем, что покидает его. — Да, пожалуй нам и правда стоит перенести встречу. — Нет, забудь об этом, — говорит Эвен, и в его голосе читается вся та боль, которую он испытывает внутри. — Не знаю, какое ещё исследование ты проводил, как именно меня анализировал и что заставило тебя решить, что я готов в буквальном смысле обжечься ради тебя и твоих нужд. Но я не собираюсь этого делать. Исак скрещивает руки на груди и облокачивается на один из шкафчиков, невпечатлённый. — Ты удивлён? Это не входило в твои планы? — спрашивает Эвен, и от переизбытка эмоций у него вздымается грудь. — Твоя способность сказать «нет» не была выявлена в ходе моего первоначального исследования, нет. Ты прав. Он давит на твои слабые точки. — Ты не знаешь меня. — А ты не знаешь меня, — отвечает Исак, высвобождая руки. — И всё же мы оба здесь. Застряли в одной школе и чувствуем странную связь, которой ни один из нас не может дать объяснение и с которой, вероятнее всего, нам придётся прожить как минимум остаток этого учебного года. Эвен замирает. Об этом он не подумал. О том, что он никаким образом не может избавиться от этого притяжения, которое испытывает по отношению к Исаку. Ему хотелось бы знать: то, что испытывает Исак, хотя бы отдалённо схоже с его собственными чувствами, и можно ли вообще назвать это притяжением? — Я тоже не в восторге от такого положения вещей. Но это убивает меня, и я правда хочу докопаться до сути, — продолжает Исак, и Эвен замечает, как сникает его лицо на словах «убивает меня». Если бы Исак просто написал ему об этом, Эвен решил бы, что это всего лишь интеллектуальное любопытство, потребность понять. Но на его лице читаются признаки реальной, физической боли. И Эвен вдруг думает о том, что его присутствие, возможно, не является таким же приятным для Исака. — Так что скажешь? Завтра после школы, в то же время? — спрашивает Исак. — Если только ты не хочешь продолжить вести себя как ребёнок из-за того, что не можешь проявлять эмоции и быть самим собой перед своими друзьями и близкими. Эвен играет желваками и замечает, как зелёные глаза Исака расширяются от этого зрелища, как румянец снова заливает его щёки. Эвен уже начинает думать, что Исак краснеет просто когда что-то застаёт его врасплох. — Кажется, я наконец-то тебя раскусил, — говорит Эвен, изо всех сил стараясь не звучать обиженным. — Хм? — Ты находишь слабые места человека и используешь их пока не получишь то, что тебе нужно. — Ты что, понабрался этого из сериала «Мыслить как преступник»? Эвен никак не реагирует. Он просто прилагает все усилия, чтобы провести собственный психоанализ. Исак всего лишь мальчик, которому больно из-за того, что никто не может к нему прикоснуться, и который пытается познать этот мир всеми возможными для себя способами. — Ты не сможешь использовать мою боль против меня, если я не позволю тебе сделать это, — говорит Эвен. — Ты постоянно поднимаешь тему с моими друзьями, потому что знаешь, что это задевает меня. И я даю тебе эту возможность, потому что мне стыдно. Как и в случае с Арвидом, ты определил меня в категорию и теперь точно знаешь, что выводит меня из себя. Ты уже составил на меня целый профиль. Думаешь, что знаешь меня от и до. Но это не так. Я не буду играть в твою игру. И мне плевать, что становится так хорошо, когда ты где-то рядом. Ты можешь просто быть для меня чем-то вроде лёгкого бриза. Его приятно чувствовать на своей коже, но он не является жизненно необходимым. И, в конечном итоге, это твоя потеря. Потому что, в отличие от тебя, я не умираю от желания понять и объяснить это. Мне достаточно просто задавать правильные вопросы. Мне не нужны ответы, особенно если для этого нужно подвергнуть себя опасности и дотронуться до тебя. Катарсис. Эвен знает, что поступил грубо, но он не собирается забирать свои слова обратно. В этот раз Исак не покраснел. По его виду ясно, что реакция Эвена застала его врасплох, но он не покраснел. Ещё одна теория коту под хвост. Эвен не знает, чего ожидать. Исак, вероятно, придумает ещё доводы, чтобы переубедить его, провернёт очередную манипуляцию, может посмеётся, может поморщится. Эвен не уверен. Но он готовится к сопротивлению. — Ладно, — произносит Исак каким-то поверженным, истощённым голосом и кажется вдруг очень маленьким. — Если это то, чего ты хочешь. Он разворачивается, и Эвену внезапно становится очень холодно. И его начинает колотить от этого, от холода. Всё это время Исак был для него ничем иным, как нескончаемым источником тепла. Поэтому холодок, пробежавший сейчас по коже, заставляет его потерять дар речи. У него уходит пара секунд на то, чтобы осознать, что его бросило в дрожь из-за внезапной потери этого всепоглощающего тепла, как если бы кто-то резко снял с него одеяло во время того, как он нежился в тёплой постели холодным воскресным утром. . — Где ты был? — спрашивает Мутта, встречая его возле библиотеки, где только что доделывал домашку. — Забыл кое-что в раздевалке, — пожимает плечами Эвен, не в состоянии сделать вид, что всё в порядке и перестать хмуриться. Его бесит, что Мутта всё время спрашивает о том, где он находился. — У тебя всё в порядке? — Да, всё нормально. Мутта не спрашивает снова. И по какой-то причине, это выводит Эвена из себя ещё больше, тот факт, что он так осторожничает с ним. Что оставляет попытки из-за страха, что это сломает Эвена, не говорит ему правду так же, как и его мать, которая не может признаться, что приготовленная им паста отвратительна на вкус, когда это на самом деле так. — Я видел Исака в медпункте после обеда, — говорит Мутта, не смотря Эвену в глаза. Он качает головой, и его кудри, покачиваясь, бесшумно спадают на лицо. И правда потрясающее зрелище. — Серьёзно? — произносит Эвен задумчиво, пытаясь разыграть безразличие. — Да, и выглядел он совсем неважно. Заблевал там всё. Медсестра даже пыталась отвезти его в больницу из-за того, что у него была слишком высокая температура. — Погоди, что?! — Это было сразу после обеда. Когда он выбежал из столовой, не ответив тебе. Я думаю, ему просто срочно надо было прочистить желудок или что-то такое. Эвен останавливается, пытаясь переварить услышанное. Вина и стыд внезапно накатывают на него с головой. Он вспоминает, насколько плохо выглядел Исак целый день. — Зачем ты рассказываешь мне это? — Кажется, ты очень переживаешь за него, — отвечает Мутта, поднимая плечи в вопросительном жесте и улыбаясь. — Ты всегда был неравнодушен к людям, которым больно. Эвен сейчас не в состоянии оспаривать это заявление, хоть он никогда и не думал о себе в таком ключе. — Как и ты, — говорит он взамен. И он имеет в виду и Исака, и себя сейчас. То, как Мутта всё время думает, что должен оберегать его. — Ты ему нравишься больше. — Точно. Он всего лишь выставил меня полным дураком перед всеми уже раза четыре, а так да, — смеётся Эвен. — Он подписался на тебя в Инстаграме. — Откуда ты знаешь его Инстаграм? — Эвен хмурится и хохочет одновременно. — Адам провёл небольшое расследование. — Ну конечно. — В любом случае, я решил, что ты должен знать, — Мутта улыбается ему, и снова двигается с места. — Я не думаю, что он намеренно повёл себя как сволочь сегодня в столовой. — Ладно, — кивает Эвен, а потом замолкает на секунду, обдумывая, что сказать следующим. — Почему он не поехал в больницу? — Он сказал, что у него встреча сегодня после школы около 15:00, и он не может её пропустить. От этих слов у Эвена на секунду замирает сердце. Он выбрал просто наилучшее время для того, чтобы высказать своё «фе» и выпустить наружу самые сокровенные эмоции. Просто замечательно. — Всё нормально? — Ага.

_______________

Гераклит

18:20

Привет слышал ты неважно чувствовал себя сегодня

Надеюсь тебе лучше

Не хотел вести себя как засранец

_______________

Исак не отвечает, и Эвен не может винить его за это. Их недавний разговор и правда показался последним, заключительным. Особенно учитывая то, насколько грубыми и жестокими словами в итоге закончил его Эвен. Исак, наверное, ненавидит людей, напоминающих ему о том, что он не может принять чужое касание без того, чтобы не причинить другому боль. Вряд ли он мог забыть об этом и нуждался в лишнем напоминании. Скорее всего, его передёрнуло от этого также, как это случается с Эвеном, когда кто-то зовёт его сумасшедшим или хотя бы просто произносит это слово. Эвен, должно быть, сильно ранил его, но Исак никогда ему этого не покажет, так что он может только догадываться. Исак, наверняка, прячет свои обиды куда лучше, чем Эвен. Он хочет извиниться. И он попробует. Его ладони потеют, когда Исак заходит в здание школы. А сердце застревает в горле. И начинает стучать громче и отчётливей. Ему больно, но эта боль заставляет его чувствовать себя живым, настоящим, напоминает ему о том, что он действительно существует. Он хочет извиниться, снова предложить свои услуги, попытаться приручить свои эмоции в присутствии Исака. Исака, который знает, как пробудить их, вытащить их из него, заставить его дать слабину, прорвать плотину и задрожать от злости и безрассудной нежности одновременно. Но Исак кажется таким маленьким. Его присутствие больше не такое всепоглощающее в том смысле, что оно не настигает Эвена и не давит на него своей неизбежностью. Словно бы Исак сознательно пытается уменьшиться, не распространять своё тепло, или ауру, или что бы это ни было, что отравляет Эвену кровь и мысли. Но Эвен всё равно может чувствовать его, когда начинает думать о нём, мысленно начиная искать его. Он вспоминает то, что рассказывал Исак про третий закон Ньютона. Если он применит силу, воздействие, то он обязательно получит равноценную обратную реакцию. И это работает. Исак оказывается рядом. Он старается сделать себя как можно меньше, но он всё равно здесь. Он прячет голову и больше не приходит в столовую. Он больше не уходит посреди занятий. Он больше не пытается. «Надежду. Я потеряю надежду». Эвен курит с кем-то из третьекурсников рано утром, когда замечает, как Исак вылезает с заднего сиденья машины где-то в квартале от школы и стремительно направляется ко входу. Он вспоминает слова Исака, во время того как он вспылил тогда в бассейне, и смотрит на человека, который только что привёз его в школу. Его отца. Никто не сидит на пассажирской сиденье. Этот мужчина заставляет собственного сына ездить сзади. Боится ли он, что Исак причинит ему вред? От этой мысли сердце Эвена больно сжимается в груди. Он извинится сегодня. . Они на уроке физкультуры, и по виду Исака невозможно сказать, что он хоть немного идёт на поправку. Его кожа бледная, движения медленны и, очевидно, причиняют ему боль, и, похоже, он уже давно нормально не спал. — Почему он здесь вообще? — шепчет Адам их группе, а потом взвизгивает, когда получает от Мутты баскетбольным мячом по лицу. — Да когда ты уже прекратишь?! Я имел в виду то, что у него есть освобождение от врача! И на его месте, я бы его использовал и не ходил на это говно. — Может, тебе разрешат пропустить из-за твоих проблем с психикой? — шутит Элиас, а потом немедленно прикусывает язык. — Блять, чувак. Я не в этом смысле, прости. У Эвена щемит сердце, и ему больно, но он отказывается думать об этом и позволить этой боли поглотить себя. — Я знаю. Все в порядке, — улыбается он, а потом направляет своё внимание на Исака, который, похоже, сейчас отключится. Арвид пустил как-то слушок о том, что Исак часто отсутствует, потому что проходит специальное лечение и скоро получит разрешение полностью отказаться от участия в спортивных занятиях. После этого упрямый комок кудрей начал постоянно появляться на уроках физкультуры в перчатках, длинных штанах и рубашках и в зимней куртке. Он выглядит нелепо, но Эвен восхищается его упорством и тем, что он отказывается быть мальчиком для битья даже несмотря на своё плохое самочувствие, будучи на грани потери сознания. Эвен чуть не аплодирует, когда Исак бросает Арвиду вызов сыграть против него в баскетбольном матче, отлично зная, что эта скотина побоится тронуть его после того, как на собственной шкуре испытала то, насколько беспощадным он может быть. Эвен наблюдает за игрой, за тем, как Исак обходит двух беспомощных однокурсников, которые, похоже, тоже не могут до конца поверить, насколько он, оказывается, хорош в этом. Эвен думает о том, смог бы он играть, будучи закутанным в столько слоёв одежды, и насколько быстрее был бы Исак, если бы мог просто остаться в шортах и футболке, как все остальные. Он беззастенчиво пялится Исака, а в груди странным образом теплится гордость. Он не может до конца определить, почему так переживает за этого парня, но решает, что, возможно, испытывает эти чувства из солидарности. Они оба неполноценные, хоть и каждый по-своему. И Эвену повезло, что есть медикаменты, позволяющие ему контролировать психическую неуравновешенность, и он всё ещё может наслаждаться близостью и объятиями. Но они оба борются с предвзятостью, осуждением, сталкиваются с реальностью того, что они другие, и что людям не нравится, когда ты другой. Люди держатся в стороне от других, пытаясь пристыдить и сломать их, пытаясь избавиться от других. И они оба уже достаточно сломлены, оба прячутся за масками, снимая их лишь после того, как один надавит на слабые точки другого. Эвен не уверен почему, но он гордится тем, насколько Исак храбрый. Исак, который играет сейчас в баскетбол, игнорируя тот факт, что ни один человек не пытается даже приблизиться к нему и напасть, как на реального соперника. Он внимательно смотрит на него, пресекает Адама, когда тот спрашивает, почему он на него смотрит, а потом замечает, как Исак начинает пошатываться. Его дыхание становится трудным, прерывистым. Кажется, будто ноги его потяжелели. Он просто останавливается посреди зала, и кладёт руки на колени, пытаясь отдышаться. Эвен просто смотрит, когда Мутта слегка толкает его локтем, чтобы спросить, не нужно ли им подойти к нему. Эвен трясёт головой. Он знает, Исаку не понравилось бы, что они привлекут к нему слишком много внимания. Эвен ненавидит, когда его друзья делают это. Исаку, наверное, просто нужна пауза, чтобы отдышаться. Это происходит в одно мгновение. Арвид поднимает баскетбольный мяч и бросает его в Исака, когда инструктор отворачивается. И это не должно быть чем-то серьёзным. Это просто мерзкая подлянка, лёгкий толчок из-за угла, вероятно вызванный отчаянием Арвида из-за того факта, что он не может по-настоящему дотронуться до Исака и проиграл ему уже постыдное количество матчей к этому времени. Но Исак, должно быть, слишком устал, истощился, и находится на грани отключки. Потому что как только мяч касается его, Исак падает на пол на глазах у потрясённых однокурсников. На секунду наступает тишина, когда все замирают на месте, а потом сразу несколько человек направляются к Исаку, первым спешит инструктор, вторым — Арвид. Эвен и Мутта теперь проталкиваются сквозь толпу, чтобы тоже добраться до него. Исак корчится на полу и выглядит таким маленьким и хрупким. Эвен слишком потрясён, и он пытается сфокусироваться на чём-то хорошем: по крайней мере, Исак находится в сознании. При этом, кажется, что он испытывает сейчас безумную, мучительную боль, которая его парализует. — Кто-нибудь позовите доктора или медсестру! — кричит Оливия. — Здесь они никак не смогут помочь. Их кабинет чуть дальше по коридору. Нужно просто отнести его туда! — говорит Элиас. — И как ты предлагаешь нам сделать это, умник?! — рявкает Арвид. Он выглядит взволнованным и, кажется, будто он действительно беспокоится за Исака. Исака, чьи глаза сейчас плотно зажмурены — и Эвен мимолётом задумывается о том, вызвано ли это болью или позором — его влажные кудри в полном беспорядке и прилипли ко лбу, а он крепко сжимает свой живот, словно пытаясь удержать там что-то. — В медицинском кабинете есть носилки? Уверен, там точно были какие-то, — говорит какая-то другая девочка. — Я принесу их, — говорит Юсеф, выбегая из спортзала. Носилки. Эвен пытается представить себя, валяющегося в припадке на школьном полу, в то время как все остальные судорожно придумывают способ, с помощью которого можно было бы доставить его в кабинет врача. Это убивает его. Стыд. Он сразу начинает думать о том, что будет потом. Как люди будут смотреть на него потом. На Исака. Он погружается в свои мысли. Стойкий, опасный, загадочный, грубый Исак. На земле, разрываемый напополам от боли. — Их там нет, — кричит Юсеф, возвращаясь обратно. — Они сказали, они могут быть в старом медпункте. Который в другом здании. Я могу сбегать туда. — Или мы можем отнести его? — предлагает Мутта. — Ты получишь ожог, не тупи! — фыркает Адам. — Уверен, всё будет в порядке. Мы можем надеть свои куртки. Плюс на нём куча слоёв одежды, — говорит Элиас. Они начинают спорить о том, как лучше доставить Исака в кабинет врача. И Эвен просто обезвожен всей бесполезностью происходящего. Он не может оторвать взгляд от лица Исака. Который свернулся сейчас «калачиком», обнимая себя руками с обоих сторон, словно пытаясь защитить себя. Ему стыдно. Он в смятении. Наверное, он хотел бы сейчас просто исчезнуть, провалиться сквозь землю. У Эвена разрывается сердце. И потом он видит её. Одинокую слезу, которая вот-вот сорвётся с глаз Исака. Глаз, которые сжаты сейчас так крепко, словно Исак умрёт, если кто-то взглянет вглубь них. — Разойдитесь! —внезапно кричит он, помогая себя руками, чтобы подобраться ближе к Исаку. — С дороги! — Что ты делаешь? — хмурится Микаэль. — Я отнесу его в кабинет врача, — отвечает Эвен, наклоняясь к тому месту, где лежит Исак. — Ты что сошёл с ума?! — кричит Адам. И в этот раз ему не больно. Они даже не фиксируются у него в голове. Жестокие слова Адама. «Ты что сошёл с ума? Ты ненормальный? Ты спятил?» Эвен даже не считает их. Потому что когда он поднимает Исака на руки, он внезапно чувствует в себе невероятную силу, о которой и сам не знал раньше. Исак судорожно хватает ртом воздух, но не шевелится. Эвен не уверен, в сознании ли ещё он. Исак на два года младше его и, соответственно, меньше, и Эвен сейчас бесконечно рад, что занимается плаванием. Благодаря этому, он чувствует уверенность в том, что сможет его удержать. Но вся эта одежда, тем не менее, несколько усложняет дело. И только после того, как Мутта присоединяется к нему, помогая устоять с Исаком на руках, он может, наконец, начать двигаться, вернее, в его случае, бежать к кабинету врача. . У Эвена сложные отношения с физической болью. В отличие от многих, он её не боится. Она не парализует его и не особенно пугает. Очень долгое время, физическая боль была для него отдушиной, единственным убежищем, спасательным выходом, когда становилось слишком тяжело. Очень долгое время, Эвен предпочитал физическую боль душевной и эмоциональной боли. Физическая боль давала ему опору, помогала остаться здесь, сосредоточиться на сейчас, сфокусироваться, функционировать, дышать, чувствовать без того, чтобы чувствовать слишком много. У Эвена сложные отношения с физической болью. И когда он начинает чувствовать её, как она начинает жалить его, обжигать его, эта сладкая боль, которую причиняет ему Исак лишь прижавшись к нему, приникнув всем телом, обхватив его шею руками так сильно, словно его никогда в жизни не обнимали, словно он хочет, чтобы они никогда не добрались до кабинета врача, хочет утонуть в нём, готовый сносить эту нестерпимую боль целую вечность, лишь бы остаться с ним вот так, в его объятьях, и Эвен почти теряет себя — в нём. Эта боль. Она поражает, поглощает его. Она разжигает и усмиряет его одновременно. Словно внутри него только что запустили фейерверки, и взрывы от них достигли всех его нервных окончаний, добрались до него всего целиком, того, где он начинается и где заканчивается. Его костей, конечностей, кончиков пальцев, суставов, проникли в его веки, его сердце, его душу. Эвен пылает в огне. И он ни за что не разомкнёт рук, он никогда не отпустит его. — Какого чёрта ты делаешь?! — вопит Мутта, когда заходит в маленькую комнату, в которой Эвен только что уложил Исака на кровать, не распуская при этом объятий. Они оба дрожат, задыхаются, плавятся. Глаза Эвена широко распахнуты, но Исака — закрыты. Похоже они силой оторвали их друг от друга, потому что Эвен не помнит, чтобы он отпускал его, он всё ещё чувствует руки Исака на своей спине, чувствует, как его пальцы впиваются в кожу через перчатки, держась за него отчаянно, так отчаянно. Каждый прерывистый вдох словно умоляет «пожалуйста, не отпускай» без всяких слов, и эти его раскрытые губы, такие тонкие и совершенные. У Эвена кружится голова. Он не может дышать. Он выходит обратно наружу, в то время как все остальные пытаются пробраться внутрь и хоть мельком взглянуть на представление. В глубине души он надеется, что Исак находится без сознания и что ему не придётся сносить всё это. У него болит душа, и он не понимает, каким образом эти ощущения смогли пронзить его насквозь. Всё его тело в огне. И когда медсестра находит его и отводит в комнату чуть подальше, чтобы осмотреть его грудь, Эвен не выдерживает и плачет. Катарсис. . Когда Эвен просыпается, ему немного больно двигаться. На обнажённой груди виднеются следы ожогов. Его мама только что намазала его специальным средством, как в те времена, когда он был маленьким и сильно обгорал на солнце. Он не помнит, как заснул, но снаружи уже темно, а на экране телефона — несколько непрочитанных сообщений от парней, на которые он ещё не готов отвечать. Телефон вибрирует снова, и на этот раз внутри возникает сильный импульс проверить его. Так что Эвен тянется за мобильным.

_______________

Гераклит

21:20

Прости что обжёг тебя Мне так жаль что моя теория не сработала

В чём заключалась твоя теория?

В том что я не обожгу тебя

Почему нет?

Что сделает меня особенным?

Забудь. Она была не обоснована

…ок

Не спи на животе

Разве кто-то спит на животе

Я сплю

У меня чувство, что это первая честная вещь, которую ты сказал мне за всё это время

_______________

Эвен закрывает чат в Инстаграме. Он представляет себе Исака, спящего на животе, с повёрнутой набок головой, золотыми кудрями спадающими на лицо, немного приоткрытыми губами. Образ впечатывается в сознание, прожигая изнутри, и Эвен испытывает нечто сродни нежности. Он вспоминает, каково было обнимать Исака, в то время как тот отчаянно цеплялся за него, обвивал всё его тело, испытывая дикую жажду принадлежать, найти для себя место в его объятьях. Это казалось таким естественным, таким правильным. Исак так плотно прижимался к нему. Словно он наконец задышал, перестал испытывать боль, перестал гореть. Какого чёрта. Эвен приподнимается и читает предыдущие сообщения от Мутты.

_______________

Мутта

19:18

Чувак, мне пришлось поехать в больницу Они прописали мне антибиотики Ты точно в порядке? Я едва дотронулся до него и мне уже было адски больно А ты донёс его до самого кабинета

Серьёзно?

Я в порядке

Как если бы обгорел на солнце

Ни хрена себе!

_______________

Эвен садится и думает, думает, думает. И тут до него доходит. Хоть пока он нёс Исака, тот и разжёг пожар в его груди, это даже близко не сравнимо с тем, как он обычно обжигает людей. Его теория. Теория Исака. Возможно, они подошли к ней не с той стороны. Возможно, они искали ответы, когда должны были искать вопросы. Правильные вопросы.

_______________

Гераклит

21:39

Что ты чувствуешь когда я рядом с тобой?

Что эта боль может наконец прекратиться