Овощное танго

      Он хотел бы винить кого-то другого в сложившейся ситуации, но не получается. Как и многие разы до этого он оказывается в дурацком положении, выхода из которого толком нет, а сказать саркастичное "спасибо" за это может только себе любимому. Как с переездом в чужой город, внезапным и необдуманным. Как в истории с шипперами, когда он по приколу ткнул в них палочкой, а в ответ его затопило сомнительной и слишком уж активной любовью. Как с поиском квартиры, когда Светло знал наверняка, чье жилье едет смотреть, но все равно поперся. Скука, любопытство, тяга к «по приколам» и неумение сказать себе "не надо, Ванечка, остановись и подумай!".       Он очень-очень хочет разозлиться хотя бы на Рудбоя за несвоевременное появление дома, за настырную заботу, да и вообще за все сразу, но даже на это сил нет. Светло так измотан и эмоционально, и физически, что просто вяло наблюдает, как сосед выходит из комнаты. Ваня прислушивается к звукам на кухне, как Рудбой там ходит из угла в угол, натыкаясь на мебель, как чиркает зажигалкой и матерится, как открывает воду в кране и хлопает дверцами шкафчиков. Ну и что сейчас делать, блядь?       И ведь даже толком не сказать, когда именно все пошло не так. Может, когда Ваня впервые сунул нос в фанфики про себя и Рудбоя? Или же во время написания Шиппер-тауна? Хотя нет, он уверен, что это просто был повод поржать над собой и фанбазой. Да и сочинительство фанфика было не чем-то личным, а очередной ебаназией под лозунгом "а почему бы и нет?". Ну Рудбой, ну рэпер Охра, ну чувак, которым тебя трахают во второсортной порнушке, ну и что? Ничего особенного. Даже их соседство сложилось легко и замечательно, а все прошлые Ванины подъебки и количество контента под тегом #Ваняцест они дружно игнорировали. Просто жили и жили. Пока пару месяцев назад, совершенно неожиданно для самого себя, Светло не начал залипать. На широкие крепкие ладони с длинными пальцами. На то, как изрисованная кожа на костяшках натягивается, когда руки разминаются перед какой-нибудь игрулей. На то, как напрягаются мышцы живота – далекого от идеальных кубиков, но какого-то очень аппетитного – когда Рудбой потягивается. На красивые губы, которые капризно изогнуты, когда он расслаблен, и почти всегда сжаты в тонкую полоску, если кто-то смотрит. Рудбой, Рудбой, Рудбой. Он в какой-то момент оказался везде, во всем Ванином пространстве, во всех мыслях и фантазиях. И надо было тогда дать заднюю, собрать вещички и смотать на другой край страны. Но нет же, Светло не совершает обдуманных поступков. Он творит хуйню, которая запускает его жизнь на странный вираж, а потом обнаруживает себя самого, трахающего себя пальцами – своими, совершенно прозаическими, не забитыми тату и совсем не такими длинными, как хотелось бы. Но даже в тот момент Ваня не сбежал, нет. Он пожал плечами, подумал, что нихуя пидорского и страшного во всем этом нет, и продолжил.       И все было под контролем, долгие два месяца Светло знакомился в себе с чем-то новым, завораживающим и капельку стыдным. Пока не перестало хватать. Он все так же при каждом удобном случае облизывал взглядом чужие длиннющие пальцы, мечтал, что однажды заполучит их внутрь себя, а после с трудом дожидался, пока Рудбой свалит из дома. Но с каждым разом удовлетворение от дрочки, уже не с одним, да даже не с двумя пальцами, выветривалось все быстрее. Он понимал, что летит в какую-то пропасть, сладкую и пугающую, но и делать с этим ничего не собирался.       И вот сегодня, как только за соседом закрылась входная дверь, Ваня убедился, что оба комплекта ключей остались висеть на гвоздике, накинул цепочку и стал… готовиться. Он долго отмокал в ванной, тщательно вымывал самые сокровенные местечки, проскальзывал мыльными пальцами в задницу, сжимающуюся от предвкушения. Даже зачем-то выбрил промежность и яйца, оставил в паху только аккуратный треугольник волос. Он ржал сам с себя, потому что готовился так, будто ему предстояла первая брачная ночь с прекрасным принцем, а не… Да хули тут юлить. Ждал его вовсе не принц. Он всего лишь собирался оттрахать себя огурцом – самым обычным, из соседнего супермаркета. Не сильно большим, сантиметров двенадцать в длину, да сантиметра четыре от силы в диаметре, с гладкой плотной кожурой без пупырышек и изгибов. Тщательно вымытым и даже сбрызнутым кипятком для надежности. Да, блядь, самым обычным, – но это должно было стать первым опытом чего-то большего и другого. Ваня так надеялся, что сможет хоть на чуть-чуть утихомирить разыгравшееся либидо, что его хоть на немножко отпустит.       И сначала было просто охуенно. После ванной, толком не вытершись, он зачем-то нацепил не очень свежую домашнюю футболку Рудбоя, длинную и с растянутым воротом. Легкий, но настойчивый аромат, уже такой знакомый, но все равно чужой, окутал и добавил в кровь огня. Пах, яйца, дырка – без волос все оказалось чувствительней в разы, даже простые прикосновения заводили и пускали мурашки толпой. Ваня даже не начал еще себя толком трогать, а член уже стоял, как каменный, пачкал живот, а руки от возбуждения ходили ходуном. Смазки Светло плеснул от души – и на руку, которой собирался размять вход, и на стояк. Искусственный, резкий, почти неприятный запах клубники помогал не сорваться в штопор, Ваня хватался за него, как за последнюю связь с реальностью. Но самоконтроль и сдержанность рассыпались за секунды. Он даже почти не растянул себя – мышцы и так были расслабленные и податливые после тщательного мытья и легких ласк – просто пару раз двинул пальцами, проталкивая внутрь смазку. Унизительно? Наверное. Стыдно? Конечно. Охуенно? Да, определенно.       Полумрак комнаты, запах на футболке, нежные, но настойчивые прикосновения в паху – можно было представить, что Ваня не один, что по коже скользят не его ладони, а чужие, в цветных рисунках и буквах. Он тут же прикрыл глаза, растворяясь в фантазии, даже не пытаясь врать себе, что не хочет Рудбоя прямо тут и прямо сейчас. Бессмысленно.       Первые проникновения были почти болезненными, но Светло пробило потом от макушки до самых пяток. Твердое, плотное – совсем не то, что собственные пальцы. Он упрямо давил на мышцы, проталкивая огурец внутрь, проворачивал в разные стороны, разрабатывал вход, растягивал. Все рецепторы сходили с ума. Сердце бешено стучало. Член уже не пачкал живот, а подтекал почти беспрерывно. Ваня подтянул одну ногу к груди, толкнулся еще сильней. Он стонал почти без перерыва, потому что ощущений было слишком много. Хотелось грубей и быстрей. Чтобы внутрь до конца. Глубоко-глубоко. Запястье болело и тянуло, но Светло уже прошел точку невозврата и просто не мог остановиться. Живот начал сокращаться, раскаленное, обжигающее удовольствие затопило каждую клеточку в теле. Ваню скрутило оргазмом, а мир, кажется, померк на какие-то доли секунды.       Он приходил в себя долго и нехотя. Сердце все никак не могло войти в нормальный ритм, задница саднила, в горле пересохло. Что-то было не так, но оргазм просто вырубил все мыслительные процессы в голове, так что сообразил Светло не сразу. Или смазки оказалось слишком много, или мышцы сократились чересчур сильно, или Ваня просто проебался. Но огурца в руке больше не было. Вся посторгазменная нега слетела после первой попытки шевельнуть бедрами. Внутри распирало и давило, живот сразу же скрутило болезненной судорогой. И Светло запаниковал. Он тут же засунул в себя пальцы, но казалось, чем дальше он толкается, тем глубже проскальзывает огурец. Попытки вытолкнуть его из себя тоже ничем не увенчались – он же не ебучая порно-звезда с дрессированным анусом, извините. Ваня пытался что-то рассмотреть в зеркале, пытался еще раз поддеть пальцами. Пытался даже походить в расчете, что оно как-то само выскользнет, но каждый шаг давался с таким трудом, что от пота можно было футболку выжимать.       Он не помнит, сколько времени пробовал сделать хоть что-то, мозги окончательно перестали соображать, но в себя он пришел от настойчивой трели дверного звонка.       И вот так Ванечка Светло оказался в той ситуации, в которой сейчас находится. В его заднице застрял огурец. В его мозгах застрял Рудбой. И если до сегодняшнего дня были хоть какие-то робкие надежды, что у них может что-то получиться – хотя бы общая дрочка после совместной пьянки – то теперь эти надежды сыпятся на глазах.       Ваня осторожно сдвигается на кровати, пытаясь не шевельнуть чертов огурец лишний раз, – и еле успевает поймать всхлип. Бесполезно. Вот так, в сидячем положении, еще хуже. И Светло даже не может сказать, что ему очень больно, нет. Ему просто слишком. Мышцы гудят от распирающего чувства, живот крутит, дырка саднит. А еще блядский огурец постоянно задевает простату, и Ваня не в силах ничего поделать с текущим членом и тупым, безотчетным возбуждением, которое щекочет все нервные окончания. Может, стоило согласиться на скорую и больницу? Хотя уже похуй. Рудбой все равно в курсе, и как Ваня потом смотреть ему в глаза будет, он не знает.       Светло устал. Бравада и поддельная уверенность высосали последние силы. Он хочет, чтобы эта штуковина вылезла из его несчастной задницы. Он хочет, чтобы одержимость Рудбоем прошла. Он хочет помыться, поспать, а потом сбежать пешком в Китай, чтобы его больше никогда-никогда не нашли. Ваня так увлекается своими невеселыми размышлениями, что пропускает возвращение Рудбоя в комнату. У него в руках початая бутылка "Джека Дэниэлса" и туба со смазкой с серебристой этикеткой. – Кажется, нам это пригодится. – Он отпивает из горла, морщится и протягивает бутылку Ване.– А твоей клубничной дрянью уже весь дом пропах, так что я лучше со своей. – Думаешь, поможет? – Светло тоже отпивает, алкоголь стекает жидким огнем и сразу же согревает. Он хочет сделать еще глоток, но Рудбой забирает бутылку и отставляет ее на комод. – Нам надо немного убрать мандраж, а нажремся мы потом. – Он выдает неуверенный смешок, но у Вани неожиданно получается расслабиться и ответить слабой улыбкой. – Я не нашел у нас перчаток, так что… придется так. Извини. – Сука, Рудбой, это ты еще извиняешься, да? Ну нахуя ты такой? – Светло утыкается лицом в ладони, сидит так какое-то время, но все же справляется с собой. Но чтобы поднять на Рудбоя глаза, ему приходится собрать последние крохи своего самообладания. – Похуй на перчатки. И… ну… я чистый… там. Если тебе интересно.       Тишина какая-то оглушающая. Машины за окном не ездят, не слышно звуков из соседней квартиры, даже вода в трубах не шумит. Они так и смотрят друг на друга, практически не моргая, настраиваются на какую-то общую волну, словно синхронизируются. – Это, наверное, хорошо. – Рудбой приходит в себя первым, улыбается почти по-настоящему, но говорит он хриплым, непривычным голосом. – Я все еще в душе не ебу, что я должен делать, но тебе надо лечь.       Он начинает возиться с постелью, расправляет простынь и взбивает обе подушки, как будто они со Светло парочка, собирающаяся вздремнуть после бурной ночки. Эта мысль неприятно царапает, но Ваня отгоняет ее, не дает себе раскисать. Не время. Он дожидается, когда Рудбой перестает возиться с бельем, и осторожно укладывается. От движения футболка задирается, и Светло неловко тянет ее вниз, хотя, учитывая их гениальный план, это, пожалуй, глупо.       Рудбой старательно отводит взгляд, рассматривает занавески на окне и ждет, но, когда Ваня устраивается головой на подушке, все же усаживается на кровать, подогнув под себя одну ногу. Он вертит в руке чертову смазку, но потом откладывает ее в сторону. – Может, погуглить? – Может, тебе пойти нахуй? Я заебался, Рудбой. Давай ты просто… – Ваня прикрывает глаза и пытается абстрагироваться. Он не здесь. У него нет огурца в заднице. И чувак, в которого он чуть-чуть крашанулся, не видит его в самом позорном положении, которое можно придумать. – Черт. Может, тебе нужен обезбол какой-то? – Блядь. – Спасибо Рудбою. Светло больше не подыхает от стыда, он злится. – Какие еще предложения будут? Давай ты сразу выдашь все свои гениальные идеи, мы их отклоним и наконец-то вытащим… покончим с этим. – Может, встать… ну… знаешь, ра… в смысле на четвереньки. Да.       Ваня привстает, распахивает глаза и смотрит на Рудбоя, пытаясь передать взглядом все, что о нем сейчас думает. – Нет так нет! Я просто предложил! Вдруг тебе так будет проще. – Мне будет проще, если ты завалишь ебало, дядь. – Почти забытое, некогда любимое словечко вырывается само собой. Когда они только съехались, Рудбоя оно почему-то бесило до зубного скрежета, и как-то постепенно исчезло из лексикона Светло. Но сейчас оно немного разряжает обстановку, Ваня снова откидывается назад и закрывает глаза. – Хватит тянуть кота за яйца.       Рудбой, наверное, сдвигается, потому что немного прогибается матрас. В тишине его дыхание, хриплое и сорванное, кажется слишком громким, и Светло против воли подстраивается под него, старается вдыхать и выдыхать в том же ритме. Он заставляет себя расслабиться, сгибает ноги в коленях, разводит их и упирается ступнями в постель. Рудбой громко сглатывает, и Ваня проигрывает – открывает глаза. Они снова встречаются взглядами, а обстановка ощутимо меняется. У Светло снова загораются щеки, а Рудбой так и смотрит в упор. У него, как и всегда, сильно расширенный зрачок, но Ване хочется думать, что это из-за него, из-за его уязвимой позы, из-за двусмысленности ситуации, из-за того, что им предстоит сделать.       Когда Рудбой один быстрым движением подпихивает ему под бедра вторую подушку, Светло почти подкидывает. Чертов огурец от резкого движения смещается так, что упирается прямо в простату, и Ваню прошибает пот. Блядь. Рудбой обеспокоенно сводит брови, сначала облизывает губы, а потом их сильно сжимает, но больше не треплется. Светло хочет запротестовать, когда он задирает на нем футболку, но теплая ладонь на обнаженном животе вышибает все мысли.       У Вани почти стоит. Член, не до конца окрепший, но и совсем не расслабленный, реагирует и на чужие прикосновения, и на распирающее чувство в заднице. Кажется, что хуже быть уже не может, но Рудбой мягко и настойчиво начинает прощупывать живот, и это слишком похоже на ласку. – Если бы все было совсем плохо, живот был бы твердый. – И давно ты мед закончил? – Он большой? – Рудбой не реагирует на подначку, продолжает осторожно трогать живот, кажется, даже не думая лезть Ване между ног. И Светло не знает, хорошо это или плохо. – Нет. Средний. Я не знаю, ясно? Я не очень-то спец. – Щеки и уши горят так, что, наверное, спалят к хуям подушку, если они не покончат с этим в ближайшее время.       Рудбой убирает руку, случайно мазнув член прикосновением, и Ваня не сдерживается, шипит сквозь зубы. Ему хочется вернуть ладонь обратно, ему хочется, чтобы все было по-другому. Не так глупо, стыдно и вынужденно. Рудбой берет в руки смазку, выдавливает себе на пальцы одной руки и окатывает Светло странным тягучим взглядом, от которого сердце неожиданно заходится быстро-быстро.       Первые касания чужих пальцев между ног разрушают все Ванино самообладание. Это слишком откровенно и стыдно – подставляться не самому себе, а другому человеку. Человеку, которого представлял рядом с собой, но не так, совсем не так. У Рудбоя скользкие и прохладные от смазки пальцы, и его деликатные, нежные движения приятны. Но как только он пытается проникнуть внутрь, мышцы против воли сжимаются. Тонкая, чувствительная кожа натерта Ваниными предыдущими попытками, да и во время развлечений с огурцом он не сильно себя жалел. И сейчас больно. Саднит. Жжет. Тянет. Хочется сдвинуть ноги, но Рудбой придвигается ближе, одной рукой он удерживает бедро Светло, другой гладит вход, пытается расслабить и протолкнуться хоть одним пальцем. Ваня пытается, правда старается отвлечься, он рассматривает, как у Рудбоя по виску стекает капля пота, как у него напрягаются вены на шее, как зубы прикусывают губу. Но нихуя не выходит. У них нихуя не выходит. – Я знаю, как тупо это звучит, но тебе надо расслабиться. Я даже пальца вставить не могу. Ты весь зажался и меня не пускаешь.       Блядство. Только грязных разговорчиков не хватало для счастья. Ваню так ломает от контраста возбуждения и дискомфорта на грани боли, что сил просто больше нет. Глаза печет, и он смаргивает злые слезы, выдыхает с присвистом. – Значит, пихай так. Через не могу.       У Рудбоя на лице появляется такое выражение, как когда он упирается во что-то рогом, и переубедить его после этого почти невозможно. Светло готов к тому, что сейчас снова поднимется тема больницы. И, если честно, ему уже все равно. Он заебался. – Или я тебя сначала расслаблю. – Рудбой встает с кровати и подходит к комоду, отпивает несколько крупных глотков Джека. А потом, придерживая Ваню под голову, поит и его. – Не думаю, что бухло поможет. – А я и не про бухло. Это для храбрости.       Что Рудбой имеет в виду под "расслаблю", Ваня соображает слишком поздно. И сразу пытается одновременно натянуть футболку ниже, сдвинуть ноги и привстать на постели, но в результате гребаный огурец снова упирается в простату и выбивает позорно громкий стон. Рудбой нависает сверху, аккуратно толкает Светло в грудь, заставляя лечь обратно, и смотрит так, что воздуха не хватает. От его странного, оценивающего взгляда хочется спрятаться, не только прикрыть оголенный пах, но и вообще завернуться по уши в одеяло. Рудбой мягко, но настойчиво высвобождает мятую ткань из Ваниных пальцев и задирает футболку еще выше. Он ведет своими невозможными, горячими ладонями по животу, груди, смешно ныряет в ямку пупка одним мизинцем, переходит на бока. Светло начисто забывает о каком-либо дискомфорте. Ему страшно, охуенно и хочется целоваться. Рудбой – вот так близко – только подайся вперед, но Ваня не решается, лишь послушно подставляется под прикосновения, а когда они исчезают, еле сдерживает недовольный стон. Он выбрасывает белый флаг и смиряется со всем, что будет дальше. Надеяться, что они смогут переступить через эту бредовую ситуацию, глупо, так что он просто собирается получить от нее по максимуму. Чтобы потом вспоминать и проклинать себя за проебанные почти-дружбу и отличного соседа.       Когда Рудбой стаскивает с себя майку и не глядя откидывает ее в сторону, Ваня забывает, как дышать. Когда он наклоняется низко-низко, почти накрывает своим телом и замирает так, что их губы в каких-то сантиметрах друг от друга, у Светло начинает кружиться голова. – Тебе придется мне довериться. – Рудбой сдвигается, шепчет прямо в ухо, а потом обжигает дыханием мочку, кусочек шеи, подбородок. Его касание губ к щеке такое быстрое и невесомое, что Ваня не уверен, было ли оно в реальности. Он хочет сделать хоть что-то, обнять или хотя бы провести по широким плечам, по дурацким желтым наручникам, но руки слишком тяжелые и неповоротливые. Рудбой, видимо, ждет какого-то ответа, так что Светло просто кивает, сам не понимая, с чем соглашается. – Отлично. Веди себя хорошо.       Происходящее выворачивает Ваню наизнанку. Он плавится под наглыми внимательными руками. И под выматывающим тяжелым взглядом плавится тоже. Все нервы, психи, эмоции сегодняшнего вечера скручиваются в один клубок и резко превращаются в такое дикое возбуждение, что его начинает колотить. Рудбой садится у него между бедер, разводя их еще шире. Он оглаживает икры, колени, подъем стопы в ласке, которая, наверно, должна быть успокаивающей, но на деле только раздразнивает еще сильнее. Светло даже не пытается сопротивляться, когда Рудбой придвигается совсем близко, укладывает Ванины ноги себе на бедра. Чувствовать мягкую ткань его штанов голой кожей неожиданно приятно. Хотя сейчас все – неожиданно. Официальное слово вечера, блядь.       Ваня не может перестать пялиться на Рудбоя. Просто не может. У того широченная грудь в тупых рисунках, маленькие, аккуратные соски, охуенный разворот плеч и большие руки. Смотреть ему в глаза страшно, но Светло все-таки смотрит. И ловит что-то там, внутри расширенных зрачков, что-то, заставляющее подчиняться и "вести себя хорошо". И там нет больше взволнованной тревоги и неуверенности, но есть дикий, заводящий блеск. Ваня с шумом втягивает в себя воздух, уговаривает себя не думать сейчас, просто совсем не думать, не строить каких-то иллюзий, отключить мозг и плыть по течению. Но Рудбой улыбается, нервно и немного пугающе, а потом подмигивает. Подмигивает, блядь. – Надеюсь, это сработает. – Он, так и не отводя от Вани глаз, одной рукой хлопает по кровати. – Потому что больше идей у меня нет. – Знакомый щелчок тюбика звучит оглушающе в повисшей тишине.       Светло ждет чего угодно. Что Рудбой снова начнет пихать ему пальцы в зад, что продолжит свои поглаживания и ощупывания, но он совсем не готов к тому, что происходит дальше. Влажная от смазки ладонь накрывает член, крепко обхватывает, делает несколько сильных уверенных движений. Ваня закусывает губу, но поздно. Он издает какие-то жалкие всхлипывающие звуки, но Рудбою этого, кажется, мало. Следующие движения уже резче и уверенней, пальцы сдвигают крайнюю плоть, мгновения кружат по головке, потом спускаются к мошонке и снова захватывают ствол, ставят его почти вертикально, гладят и сжимают, скользят. Светло сдается и хрипло стонет. У него дрожат бедра, в заднице давит и немного жжет, но это уже не больно, нет. Теперь ему мало. Он думал, что был возбужден до этого? Идиот. Вот сейчас он возбужден. Так, что дышать больно, что мышцы выкручивает, что перед глазами скачут цветные пятна. Ему уже нет дела, что у него там и где застряло, он хочет, хочет кончить. И он хочет Рудбоя себе. Целиком и в любом виде. Ваня поднимает руку с трудом, она словно ватная, тяжелая и неповоротливая. Берет Рудбоя за запястье не чтобы остановить или направить, нет. Просто чтобы коснуться. Тот прекращает водить ладонью по члену и смотрит Ване в глаза, ухмыляется одним уголком рта, а потом опускает взгляд. Блядь. Он наблюдает, внимательно и как-то заворожено за тем, как член Светло исчезает в его ладони, как снова показывается, как блестит от смазки влажная головка. И Ваня смотрит тоже. Он смотрит, как Рудбой ему дрочит. Ебануться. Пальцы в отталкивающе красивых татухах, такие желанные и такие невероятные на его, Ванином, члене. От этой картины почти темнеет в глазах, в животе скручивается жаркая, тугая спираль. Он инстинктивно разводит бедра шире, и Рудбой ловит это движение, тут же отзывается, прижимается пальцами второй руки к дырке, смачивает ее смазкой, не проникает, только мягко трогает. Светло трясет. Ощущений слишком много. Он пытается расслабиться, впустить в себя хотя бы что-то, но нихуя не выходит. Сердце колотится так сильно, что, наверное, вот-вот проломит грудную клетку.       Рудбой с присвистом выдыхает и матерится. Он меняет руки так, что теперь на член ложится левая, а в задницу толкаются пальцы правой. Ваня залипает на его сосредоточенном, почти злом лице, облизывает взглядом его торс, живот и блядскую дорожку, ведущую в пах. Он опять растворяется в ощущениях. Оргазм пляшет где-то рядом, совсем близко, но тело как зажатая пружина, и Светло просто не может себя отпустить. Он чувствует деликатные, осторожные касания пальцев, как они мягко надавливают на сжатую дырку и отступают, как снова нажимают с усилием, аккуратно потирают. Невыносимо. – Ваня. Ванечка. Слышишь меня? – Рудбой говорит непривычно ласково, и у него хриплый, царапучий голос, от которого мурашки по всему телу. – Я не знаю. Наверное, слышу. – Светло с трудом фокусируется, смотрит на Рудбоя. От жадного, подавляющего взгляда низ живота тянет сладкой судорогой. Ваня хватает воздух широко открытым ртом. – Не уверен. – Давай, слышишь? Я хочу, чтобы ты кончил.       Ваню скручивает, выгибает, он громко, несдержанно стонет. Еще не оргазм, но рядом. Его размазывает кайфом и Рудбоем рядом. Неравнодушным и тоже, кажется, заведенным. Яйца поджимаются, а движения на члене становятся еще резче и быстрее. В груди тесно и горячо, в мозгах волшебная пустота и цветные рисунки на чужой коже. Его скручивает в последний раз и отпускает. Наслаждение ломает, и сквозь дымку оргазма Светло чувствует в себе пальцы. Он против воли сжимается сильно-сильно, судорога сковывает, кажется, все: и пах, и задницу, и живот. Он пытается не отключиться, пытается услышать, что ему говорит Рудбой, но в ушах звенит, а глаза слипаются.       Вырубиться очень хочется, но не выходит. Сердце успокаивается нехотя, дыхание все еще сорванное и неровное. С каждой секундой осознание накатывает все неотвратимей. Ему мокро, грязно, стыдно. Ване плохо. Он хочет, чтобы все закончилось. Он хочет, чтобы Рудбой вместе со своими охуенными пальцами оставил его в покое. Оргазм выжал все силы, и Светло чувствует себя выброшенной на берег медузой, которая растворяется и исчезает с каждой лишней секундой проведенной под солнцем. Только солнце у Вани очень уж специфическое: небритое и широкоплечее.       Он даже не может толком понять, сколько пальцев у него в заднице. Ощущения чудовищные, но не потому что больно, а потому что опять слишком. Края дырки саднит, мышцы неохотно поддаются, но вот пальцы Рудбоя… они оглаживают внутри мягко и успокаивающе, размазывают смазку, смачивают, ласкают. Блядь, если бы Ваня не был выжат до капли и так измотан, он бы снова завелся. С ним что-то не так. Явно.       Усталость наваливается с новой силой, и Светло снова начинает отключаться. Просто закрыть глаза и прикинуться, что его здесь нет? Охуенный план. Он практически срабатывает, но в следующую секунду происходит слишком много всего. Рудбой смещается, задирает одну Ванину ногу почти до самой груди, загоняет пальцы как-то особенно глубоко, задевает ими огурец, наваливается сверху и прижимается к Ваниным губам мокрым бесстыдным поцелуем. Светло открывает рот, чтобы спросить, какого хуя, но наглый язык уже вылизывает его рот, толкается, пробегает по кромке зубов. Он отвечает, конечно же, он, блядь, отвечает. Пальцы разминают дырку, кружат в разные стороны, чтобы сделать шире, и Ваня выстанывает прямо в поцелуй.       Рудбой отстраняется так же быстро, и Светло хочется вернуть все назад. Но тут его снова как-то вертят и двигают без его особого участия, так, что ногой он задевает чужой пах. И в этот момент Ваня готов простить себе все и немножечко больше.       У Рудбоя стоит. Основательно и крепко, натягивая штаны в паху однозначно и явно. И от этого кроет сильнее, чем от пальцев и всего остального в жопе. Чем от дрочки и ласк. Вряд ли в этом много его заслуги, но все-таки. Усталость и сон слетают моментально. Он немного смещается, прижимается к паху Рудбоя сильнее, и только после этого поднимает на него взгляд. Ваня чувствует, как глубоко в нем пальцы, как они касаются огурца, как медленно-медленно сдвигают его. Это почти больно и почти хорошо. Снова ебучие контрасты. А еще хочется, очень хочется запустить Рудбою руку в штаны, и Ваня робко шевелит кистью, стараясь не двигать задом лишний раз, чтобы не испортить минимальный прогресс. Это желание затмевает все остальное, и Светло опять задается вопросом, что с ним вообще не так.       Когда он дотягивается до мягкого трикотажа штанов, Рудбой каменеет, а его пальцы замирают. Он смотрит недовольно и осуждающе, и от этого у Вани разбивается сердце. – Не надо. – Светло пытается держать лицо, но вряд ли ему удается, он одергивает руку и крепко зажмуривается. Вот сейчас он чувствует себя по-настоящему хуево. И уязвимо, и униженно, и раскрыто перед другим человеком. Которому он нахуй не нужен. – Я почти поддел его. – Ура. – Ваня не пытается больше притворяться и проявлять энтузиазм. – И я не хочу начинать все заново, ладно? У меня уже пальцы пиздец устали. – Будто в подтверждение он осторожно двигает кистью, отчего огурец сдвигается еще чуть-чуть. – А я вполне подожду. – Что? – Светло распахивает глаза и хмурится. Что значит это его "подожду"? – Хотя я ненавижу ждать, а сейчас это особенно трудно. – Рудбой смотрит на Ваню прямым открытым взглядом и, совершенно не скрываясь, сжимает свой пах свободной рукой. – Но я очень хочу вытащить из тебя эту херню и получить свою руку обратно, ладно? Все остальное мы еще успеем. Поможешь мне?       Ваня не знает, к чему относится этот вопрос – к вытаскиванию херни или к "еще успеем", но ошарашено кивает. Сердце, которое к этому моменту уже, казалось, впало в анабиоз, снова колотится быстро-быстро.       Рудбой ободряюще ему улыбается, снова сжимает себя в паху, но почти сразу убирает руку. Ваня посылает в ответ кривую ухмылку и прислушивается к себе. Все, что ниже живота, ноет почти непрерывно, но он старается, напрягает внутри себя что-то, пытается тужиться. В голове очень не к месту всплывают какие-то тупые анекдоты и рекомендации, как надо дышать при родах, хотя Светло-то их откуда знать. Он сосредотачивается на дыхании, расслабляет живот, задницу. Рудбой что-то беспрерывно успокаивающе бормочет, но Ваня даже не вслушивается. Становится по-настоящему неприятно, больно, и все силы опять уходят на то, чтобы не зажаться. Такое чувство, что его выворачивают наизнанку, но пальцы Рудбоя, уже собранные в горсть, наконец-то крепко захватывают ебаный огурец. Слишком широко, много, тяжело. Светло прошибает пот, он зажмуривается, комкает простынь, потому что, блядь… Больно.       Все заканчивается резко и как-то неожиданно. Дырка сокращается, пиздец как саднит, горит, но Ваня по крайне мере не истекает кровью. Наверное. Рудбой нависает сверху, перепуганно смотрит, а потом расплывается в дебильной улыбке. Светло не сдерживается и закатывает глаза. – Подумываю сменить название стримов. Вместо "Ванька-дробовик" поставить "Ванька – победитель огурцов". – А я подумываю тебя убить. – Ты не сможешь. Мы теперь связаны одной… одной смазкой? Получается, что так. – О боже. – Ваня раздраженно стонет, закрывает лицо ладонями, но Рудбой настойчиво тянет их вниз. – Извини, у меня стресс. Я пересрал, если честно. – У тебя и без стресса тупые шутки вообще-то. – Светло очень хочет блеснуть красноречием, правда, но он так вымотался и устал, у него все так болит. А еще противная тянущая пустота внутри. Поэтому вместо остроумного ответа получается только оглушительно громко зевнуть.       Рудбой отстраняется, тянет с Вани потную влажную футболку, вытирает ей свои руки. Потом он бесцеремонно заглядывает Светло между ног, но сил не хватает даже на то, чтобы его лягнуть. Но когда Рудбой встает с кровати, все равно колет сожалением. Хочется напомнить ему про "подожду" и про все еще натянутые в паху штаны, но и на это энергии нет.       Светло просто некоторое время тупо разглядывает потолок, пока Рудбой не возвращается через пару минут. С чашкой воды, с какой-то мазью, которой он смазывает Ваню внутри и немного снаружи, по входу. Забота доламывает. Она разбивает последние кусочки Вани Светло, непокоренные Рудбоем. Теперь он встрял, кажется, всерьез. Вот теперь точно – валить из квартиры, из Питера и по возможности из страны. Только сначала поспать хотя бы пару часов.       Когда Рудбой ложится рядом, накрывает сзади обнаженным большим телом, прижимается к заднице все еще твердым членом, у Вани что-то взрывается в районе солнечного сплетения. Он пытается хоть чуть-чуть шевельнуться и потереться ягодицами, соглашаясь на что угодно, но Рудбой только обнимает его за живот и шепчет тихое: "Спи, Вань. Успеем".