Родная

      Василиса очнулась под утро от слабых постанываний Лиссы во сне. Она встала, наклонилась к лицу матери и поняла, что та даже не просыпается: просто издает какие-то невразумительные звуки и мечется по койке из стороны в сторону, словно в приступе эпилепсии. Немало перепугавшись, Василиса растормошила Лиссу и заставила сесть на кровати.       Лисса не могла прийти в себя минуты две и тупо глядела на стену перед собой; затем она начала часто моргать, огляделась и, остановив совершенно ясный взгляд на дочери, злобно буркнула:       — Сама не спишь, и мне мешаешь! Эгоистка. Ложись давай, нечего тут мне…       — Но ты кричала во сне! — возмутилась Василиса. — Как я должна была спать?       — Кричала? — Лисса фыркнула. — Не придумывай. Тебе показалось.       И она, будто даже сама веря в то, что Василиса просто так проснулась, легла к стенке, натянула одеяло до ушей и уже через мгновение сладко засопела.       Василиса, все еще немного обиженная таким отношением к себе, тихо подошла к окну, посмотрела на тонкую свето-голубую полоску над горами — предшественницу рассвета — на охваченный таинственной тьмой сосновый лес, матово-синее озеро и успокоилась. Лиссу не переделаешь. На душе, конечно, стало теперь тревожно за нее, мысли заметались от собственного прошлого к будущему этой параллели. Решив, что больше никак не заснет, Василиса обулась и побрела по пещерам к выходу.       Вокруг было непривычно тихо: никто не болтал, не ругался, не хозяйничал — только едва слышно плескалась вода в озере для умывания. Внезапно послышались чьи-то шаги и вздохи у самого входа в пещеры. Василиса осторожно подкралась к повороту и выглянула: оказалось, это Норт выделывал странные, то ли танцевальные, то ли боевые, движения с палкой. Прыснув, она вышла из-за угла и громко поздоровалась.       От неожиданности Норт вздрогнул и уронил палку прямо себе под ноги; потом он сделал шаг навстречу Василисе, чтобы ответить на приветствие, споткнулся и упал.       — Ты что тут делаешь в такую рань? — Василиса помогла ему подняться и по-матерински похлопала по спине.       — Так, акробатикой занимаюсь, — буркнул Норт, уже весь красный от смущения. Ему хотелось бы быть героем в глазах старшей девчонки, а не клоуном каким-то. Но вечно у него все получалось не так! И вот, смущение и стыд уже сменялись в сердце закипающей злостью.       — А я ведь забыла во всей этой кутерьме, что ты спас мне жизнь, — не заметив состояния братца, проговорила Василиса и уверенно подняла с земли палку: — Знаешь, я не мастер боевых искусств, но мой товарищ Тео кое-чему успел меня научить. Это все теория, одни правила и советы, но, я думаю, вместе мы разберемся. А, Норт?       Он исподлобья посмотрел на Василису. Ему казалось, что не бывает вот таких чудесных девчонок, что вот-вот и она поднимет его на смех перед всеми. Однако Василиса смотрела так, как делают это честные люди — прямо, уверенно, редко моргая.       — Ладно, — скрепя сердце, кивнул Норт. — Будем вместе учиться драться.       — Только без палок, хорошо? — весело улыбнулась Василиса, мило сощурив темно-синие в утренних сумерках глаза.       Так начались их с Нортом ежедневные утренние тренировки. Для братца это было очень важно: придавало уверенности и смелости, раскрепощало — а Василиса же просто приводила себя в форму и готовилась к предстоящим приключениям. Которые, правда, все никак не могли начаться.       Письмо от Селены не приходило неделю. Нортон свято верил в то, что подруга просто слишком занята, чтобы ответить сразу, Миракл на пару с Василисой предпочитали отмалчиваться, Лисса тихо злорадствовала, а других членов совета никто так и не посвятил в планы, чтобы не давать лишний раз ложные надежды и не сбивать с толку; ведь подготовка к суровой горной зиме все еще шла полным ходом, и чем больше в ней было занято людей, тем лучше спорились дела. Так, например, Нира, вместо привычных занятий целителя, стригла овец, Черная Королева день и ночь вязала одеяла, а молодежь таскала с лесоповала дрова для печей.       Нортон-старший и Василиса в десятых числах октября делали вылазку в небольшой городок в отдалении от Астрограда и добыли там (награбили, на самом деле) несколько мешков муки, зимнюю обувь, какие-то медикаменты и целый рулон фланелевой ткани для женских платьев. Огнев (хоть и не подавал виду, но Василиса-то поняла) был в восторге. Он давно не летал на вылазки, и это легкое волнение, адреналин в крови будто сделали его мир ярче, разбавили загустевшую от мирной жизни кровь. Прилетев домой, он весь вечер и ночь провел наедине со своей семьей, не отвлекаясь ни на книги, ни на Миракла, ни на Лиссу, ни на дела сопротивления; только разговаривал с Нирой и двойняшками, рассказывал им истории из жизни и корчил рожи Николь. Василиса, зайдя в тот вечер отдать одолженный ей кинжал владельцу, застала такую картину: Николь сидела на высоком шкафу для одежды с шерстяным медведем в руках и, громко хохоча, просила папу ее спустить; Нортон же, широко улыбаясь, молча качал головой в знак несогласия и пожевывал кедровые орешки.       Василиса, как и в той параллели, так и в этой, не понимала до конца этого человека. Он кажется любил риск, но почти никогда не рисковал и не совершал безрассудных поступков; он любил семью, но до сих пор встречался с Лиссой на озере (Василиса проверяла); он верил в счастливый исход истории, но не пытался внушить эту веру кому-то еще, а, наоборот, остерегался давать ложные надежды.       Еще труднее дело обстояло с пониманием личности Лиссы. В повседневной жизни она была закоренелой пессимисткой, но настолько любила передряги, что постоянно влипала в них под предлогом борьбы против Духов и лезла на рожон, надеясь на хороший исход; она не любила людей, не думала, что может задеть чьи-то чувства словами или действиями, не была особо привязана к семье и даже к Нортону, но постоянно рисковала жизнью и здоровьем ради других; казалось, она не сильно любила жизнь в целом, но весь ее организм противоречил состоянию души и вытаскивал даже из таких пропастей, в одной из которых она оказалось после встречи с Еленой.       Словом, Нортон и Лисса — люди, занимавшие Василису больше всего в этой параллели — были абсолютно противоречивы и непонятны.       Холодным октябрьским утром, когда Василиса с Нортом встречались уже пятый раз для того, чтобы подраться, из пещер вдруг выбежала Лисса в своей любимой ночнушке. Взгляд у нее был шальной, как у человека, встретившегося первый раз с часодейством.       — Ответ! — бросила она Василисе. — Быстро к Нортону!       Тут же Василиса распрощалась с Нортом и рванула вслед за матерью в кабинет Огнева. Там уже был и Миракл, и хозяин кабинета и, конечно, Лисса — все в пижамах, полусонные и возбужденные.       — Читаю! — без предисловий достал письмо Нортон и, как профессиональный глашатай, прочел: — «Здравствуй, старый и бесконечно дорогой мне друг! Я безумно рада, что ты мне написал. Как дела у Нильсона? Надеюсь, его нога больше не мучает его ночами, и он, наконец, сделал предложение своей подружке. Иначе она точно уйдет от него к Ромэну, вот будет умора! А мы хорошо живем. Диаман немного расстроен нынешним раскладом дел, но не сильно. Дочка растет здоровой, просто очаровательной девочкой! Захарра — умничка; учится в школе на одни пятерки, правда, часто ссорится с учителями и одноклассниками, но далеко это все не заходит. Недавно вот гуляли с ней и с Фаей на набережной, там так красиво осенью: листья кружатся, голуби — целые стаи — словно серые облака над Енисеем. Вот бы и ты однажды заглянул к нам, Фая и Захарра тебе бы все показали! Жду с нетерпением твоего ответа, надеюсь, что ты не будешь больше прерывать нашу переписку. С любовью, Селена Драгоций».       Он замолк, с довольным видом отложил письмо в сторону и, сев на стол, стал ждать реакции слушателей.       — Что за бред? — первой подала голос Василиса; письмо Селены привело ее в полное замешательство. — Что еще за Нильсон? Какой Ромэн?!       — У нашего друга молодости из эфларцев был брат Нильсон, который никак не мог решиться сделать предложение своей подружке, — задумчиво почесывая подбородок, ответил Миракл. — Но этот Нильсон и вся его семья на стороне Духов теперь.       — Селена съехала с катушек, — буркнула Лисса с нескрываемым раздражением; ей письмо старой подруги испортило все настроение. — Зря мы писали.       И прежде чем кто-либо вновь начал ворчать и сокрушатся, Огнев взял письмо со стола и передал его в руки Мираклу.       — Всё сказали? — с нескрываемой иронией спросил он и с видом мудрого наставника пояснил: — Подчеркнутые карандашом буквы складываются во фразу «Рос сиб первомайское лесоруб ноябрь один».       Миракл, сосредоточенно поглядев на письмо несколько минут, утвердительно кивнул и передал письмо Лиссе с Василисой. Они проделали то же самое.       — Россия, Сибирь, село Первомайское, первое ноября, — просияла Василиса. — Лесоруб… Может быть заведение какое-то? Да она назначила нам встречу!       — Вот конспираторша! — рассмеялась Лисса и, будто не веря в происходящее, покачала головой: — Какая загадочность, какие тайны!.. Селена обожала это!       — Да, да, да, — кивнул Огнев, на губах которого тоже заиграла таинственная полуулыбка. — У нее явно все не очень хорошо, судя по письму. С Диаманом что-то случилось, но…       — И они против Духов, — перебил Миракл, — «… Диаман немного расстроен нынешним раскладом дел…» Так там было? Эта строка о многом говорит.       — Рванем на Осталу, господа? — Лисса лихо подскочила со стула, даже не дослушав Миракла, и начала в красках расписывать все версии планов проникновения на Осталу, которые только могли прийти ей в голову. Точнее, сначала версии планов проникновения в Черновод, потом на Осталу, потом к Драгоциям. Не все ее мысли были совершенны; обсуждение затянулось до самого обеда, зато, в конце концов, Нортон-страший, Миракл, Василиса и Лисса выверили все свои передвижения и действия, учли всевозможные казусы и записали, что нужно подготовить к очередному приключению. В приподнятом настроении они разошлись по своим делам, условившись встретится вечером и решить последний вопрос: кому из них и сопротивления в целом можно доверить такое важное и опасное дело?