paternoster

180615;

Сюйкунь облизывает пересохшие губы и нехотя открывает глаза. В шатре сумрачно; ветер треплет плохо закрепленные концы покрывал. Ковер усеян песком. В воздухе пахнет гашишем, пережаренными кофейными зернами и чайной розой. Запах последней пропитывает все вокруг. И простыни, и кожа, и волосы Сюйкуня, даже его слюна - все источает сладкий цветочный аромат. Его источник раскинулся на подушках в ногах Сюйкуня и, подложив узкую ладонь под щеку, спит. Сюйкунь садится в постели и сквозь алый сумрак шатра смотрит на подарок шейха. Омега безумно красивый: удивительно, как до этой ночи оставался невинным. Нежные черты лица, изящная шея, острые плечи, стан тонкий, гибкий. Бедра крепкие, а ноги настолько длинные, что это можно расценивать как преступление против всего альфьего рода. Сюйкунь подбирается ближе и гладит омегу по растрепанным волосам. У омеги румянец на скулах и припухший рот. Он никак не мог остановиться: кусал губы и беззвучно вздрагивал, пока Сюйкунь его пробовал, а после громко стонал и отдавался с пылом, которого Сюйкунь от нетронутого омеги не ожидал. Омега не просыпается, даже когда Сюйкунь проводит по его спине ладонью. Поясница соблазнительно изогнута, круглые белые ягодицы так и манят оставить на них метку. Сюйкунь поддается искушению, проводит пальцами между ними. Омега влажный и все еще открытый для него. Он тихо вздыхает во сне, ерзает на шелковых подушках и открывает глаза. Они прозрачно-карие, как чай со льдом, и такие красивые, что захватывает дух. Сюйкунь склоняется над зарумяненным лицом, вдыхает аромат чайной розы и понимает, что убьет любого, кто попытается отобрать у него этого мальчика. - Как твое имя? - шепчет он и гладит приоткрытые губы большим пальцем. - Чжэнтин, мой господин, - отвечают те. - Ты теперь мой, Чжэнтин. Чжэнтин кивает и сам тянется за поцелуем. Ветер усиливается; за стенами шатра слышатся верблюжьи крики и цокот лошадиных копыт. Лагерь пробуждается вместе с солнцем, а Сюйкунь вдруг понимает, что нашел свое собственное. Он разрывает поцелуй и заглядывает Чжэнтину в глаза. Чжэнтин улыбается ему, и в этой улыбке нет ни смирения, ни страха, ни отвращения. Чжэнтин смотрит на Сюйкуня с восторгом и непритворным желанием, и это больше, чем Сюйкунь мог желать.