Чужая земля

Погода была сумрачная, но море молчало, не гневалось. Кевин подошел и взял ребенка на руки. Первые секунды ребенок молчал, но потом вдруг выгнулся, скорчил кислую гримасу, заныл и залился пронзительным криком. Не веря своему счастью, Кевин прижимал ребенка к себе, но малыш извивался, брыкался и орал так, что у Кевина закладывало уши. А в другой миг ребенок куда-то пропал, и Кевин провалился в яму на берегу. Он стал карабкаться вверх, но на голову ему полетела холодная морская галька, и что-то ухнуло черное, и Кевин понял, что спит, и что вокруг творится какой-то шумный кавардак. — Мое настроение! Я тебе покажу, какое у меня настроение! — кричала Яра, размахивая дубиной. — Щас ты, сука, узнаешь, что у меня за настроение! Уже рассвело. Лея спала в стороне, прижимая к себе волчонка. Лоралин поднялась и протерла заспанные глаза. — Думаешь — я одна из твоих потаскушек? — взревела Яра и бросилась за Лео. Парень увернулся и вскарабкался на дерево. — Да все! Все! Говорю же — извини! Успокойся! — прокричал Лео с верхушки сосны. — Чего вы разорались с утра пораньше? — тусклым, невыспавшимся голосом спросила Лоралин. — Я успокойся?! Да я спокойная! Это ты меня еще в гневе не видел! — кипятилась Яра. — Зачем тебе палка? — Я отца его, потаскуна, гоняла по всей тайге, когда он ко мне решил приставать! И этот туда же! «Как у меня настроение?!» Я тебе покажу мое настроение! Я тебе руки твои похотливые вмиг обломаю! Как у меня настроение! С самого утра решил пристроиться! Ишь чо! Я уж эту породу блядскую знаю! Мое настроение!.. Не должно тебя волновать мое настроение! Кевин откинулся на землю, тяжело вздохнул и мученически прикрыл глаза.

***

Перед самым отходом на юг Лоралин решила проститься с Кусакой. На берегу все было точно так же, ничего не изменилось. Обритый черноволосый лежал на спине у самой кромки воды. Когда она взялась за рукоять и вытащила обломок из его груди, то глаза ее стали влажными. Перевернув убитого на живот, она достала и кончик клинка. Сердце сжала нестерпимая тоска. Она еще долго сидела, глотая слезы и бездумно пытаясь приделать отломанную верхушку к клинку, но потом ее позвали, отвлекли от горестных мыслей, и она встала, вытерла слезы и осмотрелась. Найдя местечко под молодой ивой, она вырыла яму поглубже и замерла. Поцеловав клинок, она уложила его на самое дно и когда загребала ладонями холодный песок — то слезы брызнули из ее глаз. — Хорошая была вещь… — сочувственно проговорила подошедшая Яра. — Терять хороший нож всегда больно. Вздохнув, Яра уселась рядом с Лоралин на песок, достала сверток и, развернув его, явила миру несколько своих ножей. — Вот этот большой, массивный, тяжелый — это Расчленитель. Я им пользуюсь когда много народу, когда можно действовать грубо. Шмыгая носом и успокаиваясь, Лоралин коснулась здоровенного тесака: — Привет, Расчленитель. — Вот этот тонкий — Холодный ужас, это для деликатной работы, если надо завалить кого-то по-тихому. Вот этот, Последний вскрик, тоже не плох. Яра посмотрела на девочку и улыбнулась: — Выбирай любой. Дарю какой хочешь. — Нет! Что ты! — испугалась Лоралин, спрятав руки за спину. — Они твои, твои дети, они служат только тебе. Как же я могу?! Нет-нет! Яра прищурилась, явно довольная таким ответом. — Но я хочу порадовать тебя. Ты мне нравишься, да и как без ножа? Лоралин вздохнула, покраснела и заложила прядь черных волос за ухо. — Слушай! — нашлась Яра. — Вот у меня что есть! — и она достала из сумки необработанную заготовку для ножа. — Мне ее проспорили. Я давно еще хотела оформить ее, довести до ума, но руки никак не доходят. Ты возьми ее себе! — и Яра вложила в ладошки Лоралин кусок черного металла. — У него еще пока нет имени… Нет формы… Он пока еще не пробовал крови, не был в бою и просто спит, но ты оживишь его, и он будет служить тебе верно! Лоралин улыбнулась и приняла заготовку. — А имя ему само придет. Как будет все готово, так и имя появится. Яра просияла и обняла Лоралин. Мимо прошел Кевин. — Постой! Курносенький! — окликнула его Яра. — Я вот хочу спросить у тебя и все забываю… А как ты так хорошо себя чувствовал при Поганых? Кевин побелел. — Просто все подыхали от вони, а ты такой… как ни в чем не бывало, молодцом! Я знаю, какая это вонь, и никак не могу понять, как ты выдержал столько времени?! — Я… — замялся Кевин. — Мне плохо было… Тоже плохо… Как и всем… Просто… — он завертелся, пытаясь уйти. — Но все лежали без сознания, и только ты один… — Да запахов он не чует, — вдруг объявила Лея. Все замолчали пораженные, не зная, как реагировать на такую новость. — А вы разве еще не поняли? — прошептала Лея, оглядываясь. — Да чувствую я запахи! Вы чего?! — растерянно заикался Кевин. — Я… Все я чувствую! — Ну-ка! — вскрикнула Лоралин, вскочила, бросилась в кусты и зажала в одном кулаке сыроежку, а в другом шишку. — На-ка! Нюхни! Где что?! — и она протянула оба кулака к его лицу. — Говори! Где шишка! — Да… да я… Да зачем мне?! — Кевин попятился. Все молча смотрели на него. — Ну! Говори! Чего тут такого?! — Да знаю я! Отстаньте! — Да не чувствует он! Зачем вы его мучаете? — спросила Лея. — Говори! — Да отстань ты! Ну вас с вашими шутками! — взгляд Кевина заметался. Дыхание участилось. — Ну покажи, да и все! Где шишка?! Чего здесь такого?! — Да некогда мне! — и Кевин метнулся уйти, но Яра преградила ему путь. — Покажи и пойдешь… — не отставала Яра. Глаза Кевина стали влажными. — Ну вот! Вот! Тут! — вдруг вскрикнул он и ударил по правой руке Лоралин. — Тута! Довольны! Да пошли вы! — и, растолкав девушек, Кевин бросился бежать. — М-д-а-а-а… — протянула Лоралин. В правой руке у нее было полшляпки сыроежки. — Да как такое вообще возможно?! — поразилась Яра. — Может, он больной какой-нибудь? — пожала плечами Лея.

***

Кевин проламывался через густые лесные заросли. Сердце изнывало чем-то страшным… темным… нехорошим. Жить не хотелось. Взгляды Леи, Лоралин и Яры жгли его нестерпимо. Взгляд Лео… Конечно же, все они считали его теперь омерзительным уродцем. То, что он не чувствовал запахов, никаких и никогда — это была самая страшная, самая темная, самая невыносимо-отвратительная его тайна. Сам он не помнил, как это вышло, но мать рассказывала, что еще в детстве, когда она скандалила с отцом, маленький Кевин попался под руку, и родитель так швыранул его о камень, что Кевин разбил голову и потерял нюх. Вся эта грустная история была скрыта от него тьмой забвения, да и шрам на виске был почти не виден, и сам он не мог сказать, когда его получил. Тогда ли, когда потерял нюх, а может, и позже… Кевин упал на траву и заплакал. Жизнь не имела смысла. Больше не было сил терпеть. Он хотел смерти и ненавидел жизнь, ненавидел людей вокруг и ненавидел себя. — Да ладно тебе… — прозвучал мягкий голос Лоралин над самым ухом. — Ну не чуешь — так не чуешь, что ж теперь? — Уходи! — закрыв заплаканное лицо, выл Кевин. — Ты все равно хороший. Симпатичненький. — Не надо… — Пойдем. Возвращайся. И тут он всем существом ощутил, как к нему приблизилось горячее нежное тело, жарко и влажно, очень нежно чмокнуло его в шею под ухом и отстранилось. Кевин моргнул, чувствуя, как приятный свет жизни и надежды возвращается в душу. И вдруг Лоралин ущипнула его за правый бок и, хихикнув, побежала назад.