Чужая земля

— Ух бля! Ух! — совсем продрогнув в одной рубахе, шипел Лен. Подскочив к старой двери проходной, обитой шкурой гиганта, он постучал в нее кулаком. За дверью молчали, и свет в окошечке не горел. — Открывай, билять! — Лен принялся долбить в дверь пяткой. — Кого итить?! Кого надо? Каво нечистая принесла?! Не открою! Не положено еще! Время! — заворчал голос. — Кто?! — Пихто!!! Открывай! — Лен, ты, что ли?! Взвизгнул крючок, и Лен влетел в сонную духоту сторожки. — Че приперся так рано? — спросил Чих, привратник, щуря глаза спросонья. — О-о-о-о-о! — выдохнул Лен, прижав ладони к теплой железной печке. — Че ж я так замерз-то?! Лето — говно! — Не гони на лето. Нормальное лето. Как и всегда. — Ты не знаешь, ночники комбикорма в этот раз нормально заготовили? Если накосячили, как и вчера, я подписывать им ничего не буду! Хватит! Я все понимаю, но и меня под трибунал подводить не нужно! — начал Лен. — А че ты мне-то это говоришь? — возмутился Чих. — Мне это говорить не нужно! Я тут человек маленький. Ты меня в ваши разборки не втягивай. Я просто на шлагбауме сижу… — Как ворона на шесте… — Чиво?! — нахмурился Чих. — Языкастый ты, Лен! Ох и языкастый! Ладно… Ты слушай че, сыпани-ка мне лучше табачку, вот чего! Лен достал кисет. Сам он не курил, но табак был универсальной валютой на селе, и поэтому он всегда носил кисет как кошелек. — Ты это, сделай мне одно одолжение, лады? — глядя на высыпающийся табак, попросил Лен. — Ко мне скоро гости придут, ты пропусти их к моему ангару, и чтоб без проблем. — Можно, если осторожно. А кто придет? — Мошкорята и Шнырь потом. — Все мошкорята? — удивился Чих. — Откуда я знаю, — Лен завязал кисет. — Они поодиночке и не ходят, — Лен пригляделся в замызганное окошечко. — Да сыпай еще, не жлобься! — Хватит с тебя. Еще потом добавлю. Слушай, а кто… Есть кто в амбарах сейчас? — Самоха толстый. — Он че, ночует здесь? — Спроси у него сам, чё ты у меня-то спрашиваешь?! — Ладно-ладно! Не гунди! Все! Пошел я работать! — и Лен выскочил в рассеивающуюся сырую тьму улицы. Комплекс был огромный и занимал дюжину десятин земли. Помимо амбаров с гигантами тут же были и цеха по переработке. Так, не выходя с территории «Г К П Т Ц», уже десятилетиями рождались, жили и шли под нож сотни живых мясных громадин. Если со стороны великаньих амбаров еще слышались звуки начинающейся работы, то цеха спали, закрывшись наглухо. Лен быстрым шагом прошел мимо кожевенного цеха, обвалочного цеха, цеха где из крови выпаривали черный металл, и цеха, где кости мололи в муку. — Привет ночникам! — улыбнулся Лен. На завалинке у цеха по производству комбикорма сидели несколько угрюмых измочаленных работников. Они так измаялись за ночь, заготавливая тонны комбикорма, что у них не было сил на приветствие. Большие ворота в цех были открыты. Ярко и жарко горели жировые лампы. Полуголые взмыленные работяги замешивали «веслами» последние остатки биомассы. — Как сегодня, успели? — поздоровался Лен с рябым Малютой, старшим ночной смены. — Почти, — устало ответил Малюта. — Центнера полтора осталось еще. Почти успеваем. Табачком угости. — Людей не хватает, что ли? Нету табачка. Все на проходной отдал, — легко соврал Лен. Малюту он не любил. — Людей никогда не хватает, — мрачно заметил Малюта, походу догадавшись, что его обманывают. — Но мне-то хватит? Мне сорок кило нужно! Малюта ничего не ответил. Лен прошел в темный угол и достал свою большую, чисто вымытую тачку. — Шевелитесь! Шевелитесь, тараканы беременные! — злился Малюта, но работяги уже вымотались настолько, что на ускорение не было сил. Лен подкатил тачку к большому «бассейну» с комбикормом. — Наваливай! — крикнул Лен. — Куды ты, дура?! Сюды! — закричали ему, и Лен подъехал к соседнему баку. Работяги принялись лопатами грузить в тачку бордовую паштетную массу с тяжелым мясным запахом. — Все! Хватит с тебя! — сказали Лену, похлопав лопатой по заполненной тачке. — Вот теперь полна коробочка, теперь верю! — улыбнулся Лен. — Давай-давай! Лен расписался в получении сорока килограммов корма, напрягся, навалившись на тачку, и покатил ее к своему ангару. Гигант ел утром и вечером и съедал за день восемьдесят килограммов комбикорма. Плюс еще выпивал столитровую бочку воды. Одну бочку в обычный день и две — в жару. Вообще великаны любили воду. — Привет! — кивнул Лен толстому Самохе, проходя мимо его амбара. Кажется, стало светлее. Ночь потихоньку заползала в лес. Отворив свой ангар, Лен шагнул в знакомую тьму. Почти все пространство ангара занимал загон, заботливо засыпанный сеном. Живая гора мяса тихо спала в углу, свернувшись калачиком, словно обычная кошка. Лен зачерпнул пригоршню теплой жирной массы и поднес ее к ноздрям громадины. Ноздри тут же стали жадно расширяться, и великан открыл глаза. — Вставай! Вставай, девочка! Вставай, умничка! Буби была пятиметровой, пятитонной, двухгодовалой омегой. Великаны не любили людей, очень плохо к ним привыкали, и поэтому к каждому гиганту был приставлен свой, отдельный, пожизненный человек, который и заботился о них. Буби запросто проглотила руку Лена, и он ощутил как она горячо, влажно и жарко сосет его пригоршню. — Кушай, кушай коровушка соломушку! Полностью проснувшись, Буби поднялась, потянулась и припала к телеге с едой. Лен еще раз подивился, как легко и тихо она перемещается для своего веса. — Я и телка, я и бык, я и баба, и мужик! — усмехнулся Лен, берясь за лопату. — Какая большая девочка! У противоположной стены загона, в углу, спрятанная под соломой, лежала куча великаньего навоза. Лен уже почти все загрузил в тачку, как боковым зрением уловил движение в ангаре. Около загона робко маячили четверо… Нет, пятеро, нет! Семеро! одинаковых на вид детей. Все как один худые и короткостриженые, их тяжело было различать и вообще понять — где мальчик, где девочка. Лен подогнал к ним тачку, наполненную темными тяжелыми катяхами, и бледные ручки тут же начали хватать и прятать навоз. Самый высокий из детей передал Лену бумажку с табаком. — Как мамка-то? — спросил Лен. Когда-то он потерял девственность с их матерью и, наверное, поэтому испытывал к мошкарятам некое подобие отцовских чувств. Мальчик что-то тихо, невнятно ответил, явно не желая продолжать разговор. — Ну все, все! Харэ! — отогнал детей от телеги Лен. — Мне еще тоже за него отчитываться. Дети убежали. Великаний навоз горел жарче любого угля, правда и запах от него был еще тот! Но человек такая тварь… Ко всему привыкает. Буби уже вылизывала остатки на дне тачки. — Нажрался, паразит, ну что? Теперь на улку? — усмехнулся Лен. Он был с великаном все время, с самого рождения гиганта, но все равно не мог сказать — какого пола это поразительное создание. Судя по наличию члена, это был, конечно, Он, то есть мужеского пола. Но, с другой стороны, Буби была течная самка, ее готовили к случке — поэтому получалось, что это Она, омега. А по документам вообще выходило — оно. Животное, скот, вещь… Лен открыл двери амбара и выпустил Буби в уличный загон. Стянул стальной лист-крышку с вкопанного в землю пятнадцатитонного кузова от самосвала. Буби тут же присела над «бассейном» и начала опорожнять мочевой пузырь. Вот сейчас начало светать по-настоящему. Небо было суровое, холодно-синее, тоскливо-серое, но на востоке уже вставало красное жаркое солнце. Справив все свои дела, гигант подошел к жердям ограждения, сел и замер. За забором сразу же начинался непролазный бурьян березового леса. Буби молча, очень внимательно к чему-то принюхивалась. — Ну чего ты? Чего? — спросил Лен. — Хочешь на свободу? А че там делать? Там тебе самой придется ужин добывать. По лесам, по горам бегать. Там тебе никто вот так на тарелочке ничего не подвезет. Так-то! А еще там Бешеные. Накинутся толпой и сожрут, и всего делов. Великан повернул шишковатую голову и посмотрел на Лена умными золотыми глазами. Потом вдруг встал, подошел к другому краю загона и, замерев, стал смотреть вдаль, на глухую стену обвалочного цеха. Лен тоже задумался. Придет время, и он покормит ее в последний раз. Без еды она просидит сутки, а потом он сам поманит ее и отведет в убойный цех. А там уже знающий человек стрельнет ей в затылок… Сначала с Буби спустят всю кровь и тут же отвезут все в цех очистки, где из нее выпарят металл и отдадут его в слесарный цех. Там уже из него сделают клинки, пули и доспехи. Потом снимут кожу. Кожа гиганта — самое лучшее, что только есть в мире. Отец надел кожаную куртку еще на свадьбу и носил ее много лет, и вот уже лет десять ее носил Лен, а она все как новая, потому что великаньей кожи сносу нету. Потом с Буби обрежут весь жир. Великаний жир горит шибче любого керосина. Им освещают дома и улицы. Без него не обходится ни одна хозяйка. После жира с нее обрежут мясо и из этого мяса сделают комбикорм. Гиганты — всеядные каннибалы и прекрасно едят своих собратьев. Кишки и все потроха отвезут на свиноферму. Животные, в отличие от людей, с удовольствием питаются великанами, и свиньи на гигантятине вырастают в два раза быстрее и становятся в два раза жирнее. А вот скелет — это единственное, что может есть человек. Кости Буби перемелют в порошок и будут добавлять его в обычную муку. Тот, кто ест такой «костный» хлеб, никогда не мучается с зубами, и волосы у него густые и крепкие до самой старости. — Не спи, замерзнешь! — окликнул голос совсем рядом. Лен обернулся и увидел Шныря и Прыща. У обоих в руках были ведра. Буби тоже посмотрела на пришедших. Нахмурилась и вернулась в амбар. — Все? Можно? — спросил Шнырь, перелезая через жердины ограждения. — Давайте, только быстро! — шикнул Лен. Втроем они подошли к «бассейну», и Лен стянул лист-крышку. — Течная молодуха! Самый смак! — втянув носом пар теплой мочи, улыбнулся Прыщ. «Какая все-таки рожа у него мерзкая!» — скривившись, подумал Лен. Парни быстренько зачерпнули одно ведро, второе, третье… Наконец Прыщ наклонился с четвертым. — Куда?! Осади! Уговор на три был! Три ведра — это полтора литра получается, вам двоим два раза до зеленых соплей нажраться! — зарычал Лен. — Да ладно тебе, тут же много! — Я тебе голову сейчас разобью, слышишь! — попер на него Лен. — Не надо… Оставь… — махнул рукой Шнырь. — Да ладно-ладно. Я чё? Я ниче! — заулыбался, отступая, Прыщ. — Три ведра уговор был! — злился Лен. — Мне тоже еще отчитываться за него. — Да знаем-знаем, не плачь… — пробурчал Шнырь и вытащил из-за пазухи хороший кусок сала. Лен спрятал кусок в карман, и парни ушли. Сейчас эти ведра будут стоять до вечера, покуда не осядут все ядовитые соли. Соль эту аккуратно сольют и высушат — ей лучше всего травить тараканов, муравьев и прочую вредную мелочь. Саму же отстоявшуюся жидкость перегонят как самогонку, и получится Дубина. Напиток очень нежный и даже приятный на вкус, градусов двадцать девять. Ты выпиваешь одну стопку, вторую, третью, и когда уже начинаешь бурчать, что эффекта никакого нет, тогда тебе словно внезапно лупят дубиной по затылку, и ты осознаешь, что пьянее любой пьяной сволочи, что ты пьян невероятно, почти до отключки. Вот почему напиток называется Дубина. Держит она крепко и отпускает медленно, плавно. Похмелья никакого нет, кроме разве что жажды и голода. Эффект от Дубины настолько молниеносен и крепок, что ее используют в госпитале как анестезию. Выпивает больной стакан, и ему хоть ногу резать, хоть в кишках ковыряться — все нипочем. Вот почему за мочу Буби с Лена требовали жесткий отчет, и больше трех-четырех ведер загонять было опасно — заметят. — Утро доброе! — улыбаясь, подошел Самоха. — Как ты? Как Буби? Готов к сегодняшней случке? Говорят, начальство придет в полном составе. Все четко ты ей в корм добавлял, по рецепту? У Лена все помертвело в кишках. Он понял, что пропал. Пропал полностью и абсолютно. Пропал навсегда.