Чужая земля

Оживать было невыносимо. Оживать — куда мучительнее, чем умирать. Все тело его сжалось и онемело, и вылетевшая жизнь с трудом возвращалась обратно. Он чувствовал, как трещали кости, как выворачивались и вставали назад суставы. И как легкие хрипели, пробиваясь от застывших сгустков крови. Безжалостный холодный свет вырывал его из блаженного небытия, и вся эта ненавистная реальность наваливалась на него с яростной беспощадностью. Крики. Крики Поганых. Жалостливые крики раненых. Страшные крики боли и страха умирающих. И злые крики живых. Холодная росистая трава. Темное, предрассветное, сырое небо, и где-то рядом — река. И туша разодранного великана. От нее шел тяжелый пар смерти… Кевин вздохнул, приподнимая руку, но вместо вздоха получился стон. — Живой! Живой один! Стреляй! — закричали испуганные злые голоса в темноте. Раздался тяжелый хлопок выстрела, и все лицо его забрызгало жгучими искрами. — Манда косая! Еще! Добивай! Добивай, пока не встал! Голоса орали, истерили и гавкали. — Я пустой! — Ни говна, ни ложки! — Я тоже! Патрон дай, вымесок! Кевин подался перевернуться на живот, но поясница вспыхнула такой болью, что слезы брызнули из глаз, и он ослаб и застонал. — Да цепляй ты штык-то, фуфлыга! Штыком его, нахер, и всего делов! Кевин тяжело задышал. Голосов было много… Повсюду. И подходили еще новые. — Во! Сиволап! — Ротик прикрой, страхолюд! Что-то защелкнулось стальное… Пыня насадил на винтовку трехгранный штык. Повернул до упора. — Стой! Стой! — страшно зашипел на него подбежавший Бойко. — Стой, говорю! — он схватил Пыню за плечо. — Чего такое?! Ты не нервничай так! Мы тут сами все нервные! Видишь — зверина-то живёхонька, встанет в любой момент да и порвет всех нас! — Погоди ты! — взмыленный Бойко надолго припал к фляге с водой. — Да чего годить-то? — нервничал от страха Пыня. — Дело есть! — напившись, вздохнул Бойко. — Начальник один… Учёный по гигантам… Он мне шепнул… Но между нами! Чтобы я, если что, если вдруг… если получится… Приволок бы ему живого Бешеного! Он сказал… Сказал — хорошо вознаградит и меня, и парней моих! — Да?! — тут же задумался Пыня. Глаза его забегали. Темноволосый Бешеный тихо стонал и ворочался под ногами. — И чего даст-то? — тут же влез Глот. — Ну… Раз начальник — то уж не обидит, надо думать! — кивнул Бойко. — Я сапоги хочу хромовые. Можно сказать — мечтаю, — поведал Пыня. — Ага! И шубу бобровую! — замахнулся на него Бойко. — И баньку новую! Говна тебе на лопате! Ну, даст водки да колбасы, да табаку. Чего тебе еще надо, собака? — Куды тащить-то его? — вгоняя в винтовку последний патрон, спросил Глот. — В белую избу профессорскую… — Дак то ж недалеко! — вскрикнул Пыня. — Рядом вон! — Тише, дура! Давай его! — Руки! Руки, тварь! — и Глот пнул Кевина по рукам. Кевин застонал и раскинул руки. — Ладонями наружу! Быстрее! — рявкнул Пыня. Кевин вывернул руки. — Железо! Реще! Кому говорю! Левую руку Кевина схватили, и запястье нещадно сдавило железо. Руку тут же завели за спину. Схватили и вторую и вмиг заковали обе. — Ноги! Ноги давай! — суетились голоса. — Не торопи! Знаю! Кандалы из черного металла защелкнулись и на ногах. Грубые руки подняли Кевина за плечи, встряхнули и поставили на ноги. Уже потихоньку светало. Люди бегали вокруг гиганта, суетились. — Это он? Он?! — заорала здоровая блондинистая тетка. — Бешеный?! Руки Кевина, скованные за спиной, задрали вверх, и он шел согнувшись, почти касаясь лицом земли. Его вел Пыня. Глот шел рядом, уперев Кевину страшный трехгранный штык под ребра. А Бойко, как старший звена, шагал впереди, показывая дорогу. — Падла такая! Скотина! — тетка догнала Кевина и принялась хлестать его по голове веником. — Тише, тетя Зоряна, тише… — миролюбиво отмахивался Бойко. — Эта падла! Эти суки! У меня мужа той зимой задрали! — кипятилась тетя Зоряна. — Чё ты приперся сюда, выродок?! Это чужая земля! Тебя тут не ждали! Чтоб ты издох, падаль! Тьфу на тебя, гнидёныш! — Бешеный! Живой Бешеный! — закричали детские голоса, и в лицо Кевина прилетело несколько комков грязи. — Вот я вас! — гаркнул Бойко и демонстративно достал самопал. Остановились они около больших глухих ворот Профессорского дома. Бойко зашел внутрь, но узнав, что Профессора нет, побежал искать его. Кевина усадили на землю, и Пыня с Глотом сели по бокам, сторожа его. Профессорский дом был белоснежно выбеленный, крепкий домик в один этаж и по три окна с каждой стороны. Уже почти совсем рассвело, как Кевина заметил мальчик. Сначала он долго стоял на другой стороне улицы, у своего дома, а потом все же подошел. — Дяденька, а это настоящий Бешеный? — спросил мальчик, не сводя глаз с оцепенелого Кевина. — Самый что ни на есть настоящий! — усмехнулся Пыня, забивая трубку табаком. — А ты как догадался? — А он босый, и одежда у него такая… Такую люди не носят. — Верно! — похвалил его Пыня. — А ты чего так рано проснулся? — Да тятя лошадь пошел запрягать, и я выбежал посмотреть, а тут такое! — мальчик помолчал. — А скажите, а правда, если до него дотронешься, то весь чешуей покроешься? — Брехня! — крякнул Глот, наново перематывая портянку на левой ступне. — Ты даже палец ему можешь в кровь сунуть, и ничегошеньки не будет! — нравоучительно заговорил Пыня. — А вот если ты глотнешь его проклятой крови — тогда да! Все кишки у тебя сгорят. — А почему? — Проклятая кровь потому что. — А говорят, что раньше, очень давно, были люди, что могли пить бешеную кровь и не сгорали. — Это Проклятые. В них бешенство спит, и их от людей не отличишь. Но когда они бешеной крови напьются, они не сгорают, а в Бешеных превращаются. Опасные твари! — А можно его потрогать? — Можно. Чё ж нельзя? Кожаная куртка на Кевине распахнулась, и мальчик пальцем дотронулся до его груди. — Теплый! Гладкий! — восхищенно удивился мальчик. — А он плачет! — Это он притворяется! — выдохнув дым, объявил Пыня. — Они все такие, все их племя поганое. А ты вот только сыми с него кандалы, так он тут же голову тебе оторвет, в лес прыгнет, и больше уж не найдешь его никогда! — А почему… — Надоел ты со своей почемучкой! — увидев Бойко с Профессором, оборвал мальчика Пыня. — На вот и беги домой, а то мамка заругает! Достав из-за пазухи кусочек сахара, Пыня протянул его мальчику и, шлепнув по заднице, отправил домой. — Мужики! Мужики! — Профессор пожимал руки, глядя только на скрючившегося Кевина. — Вот! Живёхонький! — продолжал свой рассказ Бойко. — Только он странный какой-то. — Вижу, вижу! Что?! Почему?! Что сподвигло вас на такую мысль?! Вся троица бойцов быстрого реагирования застыла, переваривая такое словосочетание. — Ну… он… это… Того… На него Хлопушка-говнюшка не действует, — начал Пыня. — И Сиреневый туман тоже… — закивал Глот. — Что? — не слушая их, переспросил Профессор. — Что? Как? Как это? — Хрен его знает! — пожал плечами Пыня. — Да только мы их… Ну, как по инструкции положено, сразу туманчику им поднапустили… — И Хлопушками потом… — … да… А… он… Все попадали, ну, как всегда, а этот стоит. Стоит — и ничего. — Нет реакции на нервно-паралитический газ? — нахмурился Профессор. Вся троица закивала головами. — Я понял вас! — вдруг ожил Профессор. — Спасибо! Вы только отведите его в лабораторию и пристегните к распятью. — Нам бы… Ну… Мы бы… Как уговор-то был… помните? — замялся Бойко. — Какой уговор?! А! Это! Пифагор! Вынеси товарищам награду, помнишь, я говорил тебе? Вынеси так… душевно! Крупный, толстый, угрюмый, молчаливый, близорукий мальчик, прозванный почему-то Пифагором, кивнул и ушел в кладовые. Пыня, Глот и Бойко заволокли Кевина в дом и пристегнули его к железному кресту у стены. Они долго прощались и когда вышли, Профессор тут же закрыл за ними дверь: — Сучье тупое! Пифагор вынес ребятам корзину с пятью литрами первача, солеными груздями, салом, кровяной колбасой, сахаром, табаком и большим рулоном ситца. — Пиши! Быстрее! — возбужденно закричал на Пифагора Профессор, когда мальчик вернулся в лабораторию. — Нет! Возьми новую тетрадь! Отдельно! Это будут мои личные записи! Это в архив не пойдет. Это мое… мое… Пиши! Так! Число, месяц… Пиши! — Профессор подошел вплотную к распятому Кевину. — Самец. Возраст… примерно… около года. Худощавого телосложения… Рост… эм… вес… Это потом сам промеряешь, ты уже умеешь. Так! Он в сознании, но явно в шоке. Повреждения есть, но несущественные… Царапины… Кровоподтеки. Стоп! Вот тут, на боку, слева… в районе ребер — большой свежий синяк… Возможно, трещина или перелом… Записываешь?! Давай сразу проверим! — Профессор нервно щелкнул холодными пальцами — ГБ! Пифагор тут же подал учителю трубочку из плотного картона со шнурком на конце и с надписью «Газовый Баллончик» — Так! Работаем в помещении. Испытуемый в сознании. Зрачки реагируют нормально. Так! Распыляем аэрозоль! Профессор отошел, вытянул руки с баллончиком, направив его Кевину в лицо, и дрожа вздохнул. — Распыляю! — и дернул за шнурок. Густое золотистое облачко с резким хлопком обдало лицо Кевина. Покрывшись мелким потом, Профессор молчал. Молчал Кевин, только изредка тряся головой. Молчал и Пифагор, постоянно косясь на стрелку секундомера. — Тридцать секунд, учитель… — глухим голосом произнес Пифагор. — Ноль реакции! — ожил Профессор. — Зрачки несущественно сузились… Легкое покраснение глаз… Но в целом… сознание такое же ясное… Он на ногах… Дыхание свободное… — Профессор посмотрел на Пифагора — Ты понимаешь, что это значит? — задумчиво спросил Профессор. — Что, учитель? Профессор долго молчал расхаживая по просторной комнате. — Учитель! Кажется, есть реакция! Кевин хрипел. На бледных губах его пузырилась липкая желтоватая пена. Профессор нацепил перчатки и, взяв голову Кевина в руки, стал пристально разглядывать. — Так! Все же, значит, да?! Запоздалая и мизерная, но все-таки есть! Что тут?! Пиши! Пишешь?! Учащенное сердцебиение. Диарея! Усиленное потоотделение, слюноотделение сильное. Усиленное слезотечение! Покраснение глаз. Миоз. Есть реакция, есть! Все же есть! Кевин завыл, дернулся и обмяк, потеряв сознание. — Он нам нужен еще! Давай антидот! Окна открыли, и бодрый сквозняк быстро изгнал весь газ из комнаты. Пока Пифагор протирал тело Кевина специальным раствором щелока, Профессор приготовил укол с мощным блокатором ядовитых веществ и впрыснул Кевину под кожу. Потихоньку цвет лица Кевина стал улучшаться, розоветь, и вскоре он пришел в себя. — Документацию по Хлопушке-говнюшке! Быстро! И убери тут из-под него. Воняет. Мальчик кинулся к шкафу, протянул Профессору папку и побежал за ведром подтирать за Кевином. Подойдя к окну в своем кабинете, Профессор принялся изучать листки. — Отравляющее вещество нервно-паралитического действия… Золотистый газ без запаха. Однако Бешеные утверждают, что газ имеет запах ромашки. Абсолютно безвреден для человека. Живучесть газа: летом — несколько часов, зимой — несколько суток. Смертельно ядовит для Бешеных! Применяется как отравляющее вещество, обладающее нервно-паралитическим действием. Вызывает поражение при любом виде воздействия, особенно быстро — при ингаляции. Первые признаки поражения — затруднение дыхания, покраснение глаз, замутнение зрения, рвота. Смертельная концентрация при действии через органы дыхания… При действии через кожу… Полулетальная доза при контакте с кожей… на кэгэ веса… Угу… При попадании в организм через рот… Теоретически — в сто раз выше… Это не нужно… Первые признаки воздействия газа на Бешеного — выделения из носа, заложенность в груди, сужение зрачков, затрудняется дыхание. Появляется тошнота и усиленное слюноотделение! Это все мы имеем! Жертва полностью теряет контроль над функциями организма, её рвёт, происходит непроизвольное мочеиспускание и дефекация. Эта фаза сопровождается конвульсиями. В конечном счёте жертва впадает в коматозное состояние и задыхается в приступе судорожных спазмов с последующей остановкой сердца… Но мы вкололи антидот! Так! Профессор посмотрел в потолок и выдохнул. — Но почему же он, сука, такой стойкий?! Где формула?! Синтез и химические свойства. Вот оно! Профессор положил папку на стол, склонился над ней и глубоко задумался. И, как всегда бывало с ним в такие моменты — он полностью забыл себя, свое физическое тело и природу вокруг. И он бы так и плавал в космосе цифр, формул и длинных ядовитых названий, если бы не ядреный запах борща, пришедший даже через закрытые двери. Профессор моргнул и ожил для суетного мира. Малиновый вечер уже обнимал небо. Профессор вздохнул и захрустел суставами. — Где кушать прикажете? — тут же появился чуткий Пифагор. — Накрывай на веранде! Денек хороший, а я целый день дома! Профессор собрал со стола бумажки с набросками особо интересных идей, сложил их в карман и, взяв папку, вышел. — Скажи-ка мне вот что! А сколько у нас еще хлорида мышьяка… — глядя в папку, спросил Профессор. — Ой! — ахнул он, наткнувшись на товарища Железного, стоящего посреди комнаты. — Укрывательство Бешеного в собственном доме карается смертной казнью через расстреляние… — глядя на распятого Кевина, серьезно объявил Железный Ган. — Не ври! — хохотнул Профессор, присев на краешек стола. — Нет такой статьи! — Будет! — кивнул товарищ Железный. — Был бы человек — а статья найдется… — Все же не уйметесь, пока не расстреляете меня?! — зло прищурился Профессор. Железный Ган подошел вплотную к Кевину. — А почему он так спокойно выносит присутствие людей? — Главный вопрос не в этом! — пряча папку и запирая шкаф, отозвался Профессор. — Главный вопрос — почему он так слабо восприимчив к Хлопушке-говнюшке! Вот это посерьезней будет! — И каковы ваши гипотезы? — Пока не знаю! Боюсь, что это новое поколение выработало иммунитет к нашим газам! Это будет катастрофа, потому что других смесей у нас нет и в скором времени не предвидится. Не мигая, смотря в упор на Кевина, Железный Ган кончиками пальцев дотронулся до его шеи у правого уха. Кевин вздрогнул и поднял на него свои большие серые глаза. Железный Ган провел пальцами по всей шее, до самой ключицы, собирая пот. Поднес влажные пальцы к носу и принюхался. — Я его забираю! — объявил товарищ Железный. — Да ладно! Ты меня убиваешь! — заныл Профессор. — Не бойся… Когда потребуется, у тебя будет доступ к нему. — Ну… Так-то я взял у него кровь… И пока… Ну ладно, конечно. Может, останешься поужинать? Я велел уже накрывать! — Нет! — отрезал товарищ Железный. И, отстегнув Кевина, он увел его за собой.