Чужая земля

И приснился Лену чудный сон. Снилось ему, что он у себя в избушке, и за окном — жаркое солнце. На кровати сидит Май… Но это одновременно и мать Лена. Сон сглаживал шизофреническую нелогичность Мая-матери, и поэтому для Лена все было естественно. Сам же Лен был маленький, и он видел себя как бы и изнутри, и со стороны. И хоть он был еще ребенком, но разум его был взрослый. Душа была взрослая. Мать, хотя временами это был как бы и Май, была добрая и ласковая, и Лен ласкался к ней, положив голову на колени. Он чувствовал, как нежная рука ласкает его темные локоны, и вдруг понял, что стал самим собой, взрослым Леном, а Май стал Маем. Лену были очень приятны эти ласки, и он повалил Мая на спину, снял с него рубаху и начал целовать впалый живот. Кожа Мая была белая, гладкая, благоуханная и очень вкусная. И даже когда к двери подошли мужики с топорами и кольями, Лен не мог остановиться и все целовал его ребра, и лизал, и терся лицом. И в дверь стали долбиться. Страх и тоска сдавили сердце Лена, но он продолжал прижиматься к Маю. — Да здесь он! Здесь! — раздался грубый голос с улицы. Окно выбили, и руки стали хватать и трясти Лена. Сердце его надорвалось и захлебнулось, и руки вырвали его наружу. — Лен! Лен ахнул и вскочил. Сердце надломилось еще раз. Один из убийц вышел вместе с ним из сна в реальность. Высокий крепкий парень с темно-русыми кучерявыми волосами стоял прямо перед ним. — Лен! Ну это же я! Чего ты?! — и кучерявый попробовал взять его за плечо. — Да кто ты нахер вообще такой! — взвизгнул Лен, отбивая руку незнакомца. — Чего, не узнал с похмелья? Это же я! Ну, вчера же ели вместе в лесу. Не помнишь, что ли? Потом еще побаловались немного… Забыл, что ли?! Лен стоял, тяжело дыша. Дрожащей рукой утер холодный пот со лба. Он не помнил, как вернулся к своему опечатанному домику и лег спать под окнами на лавке. Только что рассвело, но было все равно рано. — Я искал тебя целый день, — весело продолжал незнакомец. — Я за жилье твое в конторе договорился. Вот ключи, — и он принялся отпирать дверь избушки. — Добронрава про тебя спрашивала. Характеристику тебе написала, а ты не приходишь, не забираешь? Где ты пропадал-то? Кареглазый открыл дверь и прошел в единственную комнату. — Где… я… я… Что? — Лен оглянулся. Подошел к умывальнику на березе, чтобы умыться, но тот был пустой. В ведре на лавке было еще немного воды, и он напился и протер глаза. — Я вот и пожрать тебе принес сухпай, — кучерявый положил на стол сверток. — Слушай… — Лен сел на краешек кровати. — Я тебе честно скажу… Я… Ты вообще кто такой? — Ну, ты даешь!  Маркус я, ты чего, Лен?! — Маркус… — прошептал Лен, нахмурившись. Он был уверен, что слышит это имя впервые. — Пить тебе меньше надо, вот что я тебе скажу, — разворачивая принесенный сверток, посоветовал Маркус. — Совсем уже памяти нет, как у деда старого. На столе появились бутерброды с салом, огурцы, помидоры… — Садись, поешь. Лен отрицательно замотал головой, все еще пытаясь отрыть впотьмах памяти это имя — Маркус, но оно никак не давалось ему. А может быть, его там никогда и не было. — Не хочешь? Ну и зря, — кучерявый подошел к Лену вплотную. — Тогда давай немножко это самое… А то мне скоро на службу. И похотливая сильная горячая ладонь легла ему на ширинку. Лен ощутил резкий толчок неприятия. — Нас тогда прервали в лесу… На самом интересном месте… Лен увидел приближающиеся влажные губы и, дрогнув, отвернулся. — Ты это… Слышь, я такими вещами не занимаюсь… — неприятно дрожа, предупредил Лен. — Не занимаешься? А кто вот недавно в лесу у Самохи хуй сосал? — Ч… Чиво? Это было так неожиданно, так нагло и так безумно, что Лен даже осел на кровать. Во-первых, само это имя он слышал впервые — Самоха. А во-вторых… Он всякое мог сделать — и делал — по пьяни: падал в лужу, спал в кустах, катался верхом на свинье, плакал, читал стихи какой-то бабуле, но чтобы… сосать чей-то член! Это было абсолютно немыслимо! — Сосал в кустах, разве не помнишь? И Лен увидел перед собой толстый ровный член. — Ты подожди… Подожди… — отстраняясь от члена как от заразы, прошептал Лен. — Ты чего? Ты… Какой сосал… Ты чего? — Член сосал. Ты же любишь. Все знают… — по-садистски спокойно вещал Маркус, потряхивая своим органом прямо у лица Лена. — Давай! Возьмешь по-быстрому, и я пойду… А то я опаздываю. Давай! — прошептал он и положил руку Лену на голову. В первые несколько секунд Лен ничего не мог сообразить. Ошарашенно молчав, он смотрел в пустоту. — Давай… Бери! — горячо шептал Маркус. — В рот. На стуле, рядом с дверью, лежали ключи. Два длинных, ровных, увесистых стальных бруска. — Щ… Щас… ботинки сниму… — глупо прошептал Лен и, аккуратно зажав в правый кулак оба ключа, вдруг двинул Маркусу в челюсть. Маркус покачнулся и упал. Удар вышел очень удачным: ключи и утяжеляли кулак, и укрепляли его. Набросившись на падающего Маркуса с ударом, Лен принялся долбить его по лицу. Он махал руками как мельница, осыпая ударами потрясенного гостя. — Ты че, решил, что ли, ко мне приставать?! Ты, пидор?! Я не пойму, ты че, пидораса, что ли, нашел? — хрипя, рычал Лен и, поднявшись, пнул поверженного Маркуса в живот. — Ты попутал, что ли, че-то, я не пойму?! Тебе жить надоело?! А? — и Лен опять что есть силы пнул его в живот. — Че ты мычишь, ублюдок?! Я что, по-твоему — пидорас?! Пнув его еще пару раз, Лен окончательно сбил дыхание, схватил Маркуса за шкирку и поволок из дома. — Про Самоху я первый раз слышу! — бросив Маркуса в заросли конопли, прорычал Лен. — У кого ты там в лесу сосал — я не знаю и знать не хочу! Еще раз увижу тебя — разнесу башку! — Лен… Лен… — хрипел Маркус, ворочаясь в траве. — Да пошел ты! — сплюнул Лен и, схватив его за ногу, зачем-то оттащил на середину дороги и бросил в лужу.

***

Погода неожиданно улучшилась. Утром, в темноте перед рассветом, было сыро и зябко. И когда рассвело, прошел быстрый летний дождик, и казалось, что таким и будет весь день. Но вот тучи разошлись, солнышко пригрело, и стало жарко. Лен с еще двумя парнями стоял напротив главной конторы Группы Быстрого Реагирования. Где-то позади маячил Пыня. Пахло свежескошенной травой. Корабельные сосны молчали и истекали янтарной смолой. Дверь конторы вышибли изнутри, и на свет небесный вышел пугающего вида мужик в кожаных сапогах, штанах с широким кожаным ремнем и голым торсом. Гладковыбритая лысая шишковато-каменная голова его сияла на солнце, и сломанные уши нелепо торчали. Карие глазки сидели глубоко под тяжелыми бровями. Лицо, и без того грубое, было изъедено глубокими оспинами. Лен старался не смотреть на его могучий голый торс — целый центнер мяса и мускулов. Вдобавок пятерня левой руки его была крепко перемотана бинтом. Мизинца не было, и на его месте на белоснежных бинтах цвело густое кровавое пятно в обрамлении желтоватых разводах гнойной сукровицы. — Хорошие вы ребята, пацаны правильные, — нахмурив пьяный, осоловелый взгляд, проговорил лысый. Это был сам Быкодёр — начальник ГБР. — Нам нужны хорошие ребята. Умные, грамотные… — Быкодёр схватил Лена за затылок. — Правильные ребята. Вы… обустраивайтесь. И самое главное — слушайте старших товарищей. Они вам все покажут… Расскажут… — во хмелю ему было тяжеловато подбирать слова. — Вот мой заместитель — Маркуша! Но для вас — Маркус! Вот он! Его слушайтесь! Внутри Лена все омертвело. — А я отдыхаю сейчас. Только вот ночью вернулся с боевого похода. Вот и ранение у меня, — и он осмотрел четырехпалую руку. — Херня! Главное, что хер цел! — и он надолго заржал, а в конце закашлялся и сплюнул. Тут к Быкодёру подошел еще один такой же здоровый, пьяный и крутой парень и протянул ему подкуренную самокрутку. — Говорю им — ищите палец-то, ёбти! Палец-то мой! — рассказывал Быкодёр, чуть пошатываясь. — Искали-искали — ничё не нашли! Да и хер с ним! Эй! Биба! Беги, поторопи ты этого мудака! Скажи, чтоб быстрее шел, а то я ему голову пробью… с ноги. И это… Слышь, скажи чтоб колбасы принес и водки! И хлеба еще! Не могу без хлеба… И начальник ушел в контору. Остались только парни и Маркус. — Ну, здравствуй, Лен, — вплотную подошел Маркус. Левый глаз его заплыл фиолетовым синяком. Верхняя губа лопнула. — Мы с тобой встретимся после смены, — кивнул Маркус. — Пойдемте, пацаны, покажу вам че тут у нас и как! И парни поплелись за ним вглубь территории. — Твою-то мать! — застонал Лен. И, взявшись за голову, повторил, тоскливо оглядываясь — Твою мать!