Чужая земля

— Давай накладную! — скомандовала невысокая крепкая тетка. Молодой здоровый рыжий парень спрыгнул с телеги с бочонками и достал из-за пазухи мятый листок. — Это только одна страница, а вторая-то где? Парень молчал, моргая бесцветными ресницами. — Накладная где, говорю?! — Ну… так вот… — Вторая часть накладной где?! — Дак… э… Ну, я так… — Что ты так?! — Ну… Живот у меня прихватило, и я в кусты сходил по-большому… А подтереться нечем… и я… того… — Подтерся документацией?! — Ну… Как бы да… — парень шмыгнул носом. — Дак вот же кусок целый еще! — Кусок целый! Это ты — кусок идиота! Подтерся накладной! Нет, вы слышали?! Иди! Уйди от меня подальше, пока я тебя не пришибла! Уйди! Не доводи до греха! Лен зевнул и тут же зевнул еще раз, пуще прежнего. Он сидел в стороне от кухни, от всей суеты, на пеньке в горячем солнечном сосновом лесу. — Не спи, замерзнешь! — свалился на него Пыня. Лен усмехнулся. — Ну как? Готов науку постигать? Давай по-умному понимай, а то мне за твое воспитание знаешь какой шмат сала отвалили, да еще и дров в придачу! — Пыня достал винтовку и положил ее на рыжие иголки. Лен удивился и разочаровался — насколько это легендарное устрашающее оружие было просто и обыденно вблизи. Просто труба из черного великаньего металла да деревянный приклад, обмотанный тряпкой, да затвор, вот и все. — В инструкции написано, что она бьет Бешеного с полтораста шагов, да ты тому не верь! Бьет-то она, может, и бьет, да не у всех так получится. Это Вепрь-покойничек был, так он да, лупил и с полтораста, но он такой один на моей памяти. Ты же подпусти бешеную гниду шагов на пятьдесят, а лучше — на тридцать даже. Ну это вон, примерно, как до того куста, видишь?! Шагов на тридцать-сорок его подпусти и лупи в туловище, в грудь, живот, все равно. Только в голову не целься — промахнешься, они вертлявые, суки, резкие. А там, даже если ранишь его только — и то уже будет нормально. Вот смотри! — и Лен увидел на пуле надпилы крест-накрест. — Вот она, дорогуша, — щурясь, с любовью прошептал Пыня, — Когда такая в пузо влетит, она расплющится и раскроется как цветок, и вырвет целый кусок, понимаешь? — Лен кивнул. — Поэтому — не стреляй в голову, все равно промахнешься, а бей в грудь или живот. И приклад всегда держи плотно к плечу! Отдача очень сильная и может ключицу запросто сломать, поэтому прижимай крепко! Понял? — и Пыня стукнул Лена кулаком в плечо. — И вот гильза еще… — Он взял стреляную гильзу и осмотрел нахмурившись. — Сделай обязательно вот такую цапку-царапку, — и он достал из голенища сапога железочку размером с мизинец с крючком на конце. — Э нет! — отмахнулся он, когда Лен протянул к ней руку. — Это моя. Ты свою сделай. — А зачем? Зачем она? — А ты не пизди, а сделай! Я плохого не посоветую. Раз говорю — значит, делай. Нужна она для того, что… Бывает, гильза после выстрела так в стволе расширится, раздуется от жара, что вытянуть ее руками из ствола — хуже геморроя! А в бою каждая секунда дорога. Обломаешь все ногти, порвешь все пальцы, а гильза ни с места, а стреляную не уберешь — новую не поставишь, поэтому и придумали люди бывалые вот такие цапки-царапки. Ей хоп — и все! Запросто! Понял? — Понял, — улыбнулся Лен. — Хотя штык тоже вещь. Но им пользоваться уметь надо, — и Пыня достал четырехгранный, длиной в один локоть штык из черного железа. — Видишь, у него четыре грани, он ромбиком как бы? Видишь? Это специально так сделано, от него дырка такая остается в теле, а она очень плохо затягивается. Порез — там проще, он хорошо сходится, а когда дыра — это даже для Бешеных страшно, а для нашего брата — вообще смерть. — Ясно… — протянул Лен, не сводя глаз с грозного лезвия. — Это… Слушай, а ведь я уже гвардеец? — Ты-то? — усмехнулся Пыня. — Не! Ты Трубадур. До гвардейца тебе еще далеко. — А почему Трубадур? — А потому что вот это — Труба! — кивнул он на ружье. — А ты — дура! — и он захохотал и, успокоившись, втянул сопли из носа в рот, смешал их со слюной и смачно харкнул. — Пойдем жрать, обед уже скоро. Гэбээрщики отгрохали себе столовую на славу. Да и меню там было на зависть! Из каждой тарелки с наваристым дымящимся борщом торчала баранья кость с добрым куском мяса. Когда они подошли к стойке с хлебом чаем и сахаром, Пыня шепнул: — Давай. Нагребай. Я прикрою. Лен принялся пригоршнями набирать сахар из берестяной коробки в карманы. Сахар был универсальным средством оплаты — как мыло, табак, водка, мука. Он знал, что в любой момент мог выменять этот сахар на что угодно. — Харчи тут знатные, — улыбнулся Пыня, когда они уселись за стол в тени высоких сосен. — Да оно и верно — человека с оружием лучше не злить и голодным не держать. Хе! Давай-ка! — и он достал из-за пазухи четок водки. — Да не! Не! Я ж на работе! — ахнул Лен. — Чуток можно… Так, для аппетиту! — и Пыня налил водки ему в стакан с компотом. — А! Хорошо пошла, сучка! — крякнул он, глотнув прямо из горла бутылки и хлюпнув борща из глубокой деревянной ложки. — Не суетись… Не выпендривайся, помни — ты покамест новенький. И самое главное — не крысятничай! Этого тебе не простят! При ближайшем же набеге Бешеных — пикой печень проткнут и ищи-свищи! А нормально покажешь себя, так и будешь как кот на молочной ферме — и сыт, и обут, и одет, и пьян. Девку себе хорошую найдешь, ты ж не женат еще? Скоко лет? Ну вот! Девку найдешь, детей заведешь, начальство вам дом поставит, земли даст. Обживешься! Баньку, огородик, коровушку, поросяток… — сладко перечислял Пыня, нагнув тарелку и выскребая ложкой со дна все до последней капли. — Пынечка, витязь мой ненаглядный, дай табачку, а? — непонятно откуда выскочил Фенька. Грязный, небритый, неопохмеленный, с фингалом под глазом и растрепанными волосами. — Пшел нах! — буркнул Пыня, выпивая все из тарелки. — Ну что ты! Ну ты ж меня всегда выручал! Ну дай табачку! — пресмыкался Фенька. — Нахуй! Псина! — обгладывая кость, буркнул Пыня. — Псина! Твоя псина! Буду псиной твоей! — обрадовался Фенька. Лен брезгливо покосился на просителя. — Ну, гавкай тогда… — шмыгнув носом, благосклонно повелел Пыня. — Ау! Ау! Буду лаять! Буду! Ты только дай! — А ну иди нахер! — не утерпев, замахнулся на него Лен. — А не пойду — гав-гав! — Держи, чучело! — и Пыня швырнул ему щепотку табачку. — Витязь! Ты просто витязь! — Свалил с глаз… — лениво сплюнул Пыня. — И косточку для собачки! — схватив обглоданную кость, Фенька побежал прочь. — Да пидор он, — не глядя на убегающего, проговорил Пыня. — Он у Захара с Власом пол ночи сосал за булку хлеба. Лен помрачнел. Настроение его резко испортилось.