Чужая земля

— Ты — Лен? — спросил появившийся бесшумно тонкий бледный мальчик, смотря на Пыню. — Не, меня Пыней кличут. — Я Лен, а чего такое? — нахмурился Лен. — Иди на склад, тебя начальник требует, — и, сказав это, мальчик ушел. С нехорошим сердцем Лен шагнул в сонную, блаженно-прохладную тишину склада. — Ну, здравствуй, Лен. Голос Маркуса был спокойный и дружелюбный. Лен набычился, засопел и подобрал увесистый камень с земли у порога. — Думаешь… — улыбнулся Маркус разбитыми губами. — Я мстить тебе буду? Думаешь — свистну, и щас из-за стеллажей парни выйдут и тебя толпой измудохают? Да? Хи. Лен угрюмо молчал, сжимая камень. — Нет. Не хочу я тебя калечить. И мстить я тебе не хочу. Хотя надо бы… — и Маркус посмотрел на свой лиловый фингал в кусочек зеркала. — Чаю хочешь? «Красивый парень он, — подумал Лен, разглядывая лицо Маркуса. — Волосы такие густые, профиль волевой, сильный. Да и сам он высокий, стройный. Красивый! Но почему такая мразь?! Чего он ко мне привязался?!» — Хотя жарковато сейчас для чая. Может, квасу? «Убью его! Убью до смерти вот этим вот камнем! Только рыпнись! А что же Май? Блядь! Нахера мне сейчас думать о Мае?!» Маркус достал из подпола кувшин с квасом и наполнил большую кружку. Сел на краешек стола и, попивая, осмотрел Лена снизу доверху. — Хороший ты парень, Лен. Нравишься ты мне, а то так давно бы уже… — Слышь! Пошел ты нахер! — прорычал Лен, не утерпев. — Я же все же начальник твой, — улыбнулся Маркус. — Не забыл? Лицо Лена передернула нервная судорога. — Я ведь и спас тебя тогда, — улыбнулся Маркус. Весь склад был пуст. Ни одного человека. Лен чувствовал это. Никто не мог прийти к нему на помощь. — Чего? — оскалился Лен. — А ты забыл уже? Да? Ты ведь виновен в смерти гиганта. Ведь ты же нарушил правила и забыл добавить ему последнюю порцию спецраствора. Ведь ты же по пьяни забыл получить ее в химлаборатории. Лен-Лен… Ну как же так? Ведь тебя повесить за это должны были, а я тебя спас. — Как ты… Кого ты… Чего… — лепетал Лен, чувствуя мерзкую холодную испарину на лбу. — У меня мамка работает заведующей химлабораторией. Это я ее упросил пойти на подлог документов, чтоб она сама за тебя расписалась, что ты получал зелье… — Маркус подошел к Лену вплотную. — Видишь, а ты даже об этом не знаешь… А я многого не хочу… Я просто хочу, чтоб ты нежен со мной был, чтоб любил меня… — Маркус провел костяшками пальцев по щеке Лена. — Я ведь начальник твой. Не забывай. Я могу так жизнь твою испортить, что небо тебе с овчинку покажется. Помни об этом. А если придешь ко мне после отбоя… Сам… Добровольно… То никто и не узнает. У меня вся выпивка, все деликатесы, все кайфы. Это будет только между нами. Я тебе один раз уже помог, и я тебе всю жизнь помогать буду! По службе тебя продвигать… И нежная, но крепкая рука легла Лену промеж ног. — Я подумаю… — поморщившись, увернулся Лен. — Подумай. Но только не долго. Не нужно нервировать начальство, это вредно… для здоровья. Лен осмотрелся, но склад был тих и пуст, и никто бы не пришел к нему на помощь. Никто бы не облегчил его мучения. Когда он вышел под жаркий солнечный свет, то ощутил неприятное недомогание. Тошноту. Мерзость в горле. Ему стало страшно. Ему показалось, что он вот-вот обделается, закричит, сойдет с ума, упадет в истерике или набросится на кого-нибудь. Чувствуя гадкую дрожь во всем теле, Лен бросился в сортир. Это было новое, сколоченное из свежих досок здание с кабинками без дверей. Влетев внутрь, он увидел троих парней. Один был страшный. Тощий, жилистый, длинный, носатый, с холодными колючими глазами. Второй — вполне себе нормальный, смутно знакомый невысокий брюнет. А третий — нежный пацан, темно-русый, румяный, пухлогубый. С разбитым носом. — Как нет-то? Как нет?! Когда тебя видели, как ты с этим рыжим в лесу целовался! — рычал на пухлогубого тощий носатый парень и вдруг, ударив локтем в висок, обрушил его на пол. Брюнет тоже подскочил и пнул жертву в грудь. — Э! Вы чего толпой-то на одного?! — ощетинился Лен. Тощий ошпарил его взглядом бешеных глаз: — Нахер пошел! — А ты че так разговариваешь?! — так же выпучил глаза Лен. — Я с тобой пока нормально разговариваю! — Шипа, Шипа! Да все нормально! Это Лен, свой парень! — встрепенулся смутнознакомый брюнет. — Ну и все! Ну и не быкуй! — Лена трясло, и он уже не владел собой. — Слышь?! Это кто быкует?! — попер на Лена носатый. — Ты быкуешь! А че ты так разговариваешь тогда??? — Я не понял — ты меня быком назвал, что ли?! — Шипа, да успокойся! Лен! Угомонись! Тут все по чесноку! Это пидораска пробитая! Его видели в лесу, как он гомосячил! Ты же не будешь за гомодрила подписываться! Лен! Тормозни! — суетился смутнознакомый. Услышав эти обвинения, ярость Лена тут же захлебнулась и скатилась на нет. — Давай его! Парни схватили несчастного пацаненка, подняли и вниз головой спустили в сортирную дыру. Лен не помнил, как оказался дома. Рухнув на кровать, он закрыл лицо подушкой. Мысли, обезумев, неслись куда-то в пугающую незнакомую пустоту. «Неужели правда он подделал подпись?! Ну да! Подделал! Иначе меня бы уже загребли! Везде вокруг одни пидорасы! И лезут, и лезут! Дался я им! Почему бабы ко мне не лезут?! Ох, опасно, опасно! Вот так узнается, что я… И вот так же меня головой в говняную яму! Ох, Лен-Лен! Что ж ты делаешь?! И Май еще этот! Дурак! Нет-нет! Все! Надо прекращать это безумие! Пока еще жив-здоров! Все! Шабаш! Но что же начальник??? Ох, не знаю-не знаю! Ну за что мне все это?! Ну за что?!» В дверь избушки постучали. — Лен? Ты тут? Услышав голос Мая, Лен вскочил и спрятался в углу, чтоб не видно было с окна. — Лен! Ну открой! Ну я же видел, как ты шел домой! Лен! «Уходи! Уходи! Нам же обоим будет лучше! Уходи! Дурачок! А то ведь… вот так… Засекут и…» — Лен! Ну, пожалуйста! Ну куда ты мог пропасть? Лен! Светлая голова заглянула в окно. — Я так хочу тебя видеть! Ну, Лен! — Май вздохнул. — И куда он мог деться? — самого себя спросил Май. — Я же видел его вот только что! Вот невезуха! — он постучал в дверь еще раз, дернул за ручку и ушел. Когда опасность миновала, Лен опять рухнул в кровать. Вопросы гудели в голове как улей, но ответов так и не было. И чем больше думал он, тем глубже проваливался в мучительную бездну пустоты, неведения и отчаянного одиночества.