Чужая земля

Тут вышли дети на крыльцо, вынесли какие-то горшки, тарелки. — Ладно, — сказал Лен, вставая. — Пойду я. Стало совсем тяжко в воздухе. Все потемнело тревожно. «Любовь… Не знаю я. Не верю я во все это. Мне всегда казалось, что любовь — это какая-то прихоть человеческая. Что все эти «чувства» и не стоят ничего. Кто может любить эту Малушу? Как ее можно любить? Но ведь он же с ней. Живет уже долго и уходить не собирается. А я? Мне говорили, что я не способен любить. Да я и не умею этого делать. И что теперь?» Лен остановился под сосной и замер. Как только он закрыл глаза, к нему тут же явился Май, и на душе стало тихо и сладко. «Пойти… — Лен посмотрел в сторону майского дома. — Пойти, а там уж и видно будет! — сердце сжалось невыносимо, до отчаянного крика. — Господи! Я, наверное, пойду к нему! Пойду! Я решил! И будь что будет! Авось пронесет!» Лен судорожно вздохнул, и огромные одинокие капли горячего дождя упали на пыльную дорогу. Он бодро зашагал вперед и шел в полной решимости, и небо даже не спешило с дождем, чтобы не тревожить его в пути, но как только он увидел дом Мая, сердце его опустилось в живот и нервно заныло. «Ну вот приду я к нему… И что? И мы будем вместе. И как мы будем вместе?! Как мужчина и женщина?! Бред какой-то! Невозможно! Мерзко!» Лен болезненно сглотнул, нервным движением утер пот со лба и сошел с дороги. Он попытался представить себе — как это — жить с мужчиной как с женщиной. И чем больше представлял, тем сильнее выветривалась из него решимость. Он сел на траву и обхватил голову руками. Сердце надрывалось. Он знал, что должен пойти туда, но так же он понимал, что не сможет этого сделать. И чем больше он хотел идти, тем яснее понимал, что ничего не выйдет. И чем больше осознавал, что не пойдет, тем горячее становилось желание идти. Кажется, пошел дождь. Кожа его так пылала, что испаряла вокруг все капли. Наконец Лен встал и пошел прочь. Никогда он туда не пойдет, и никогда они не будут вместе. Он знал это. Чувствовал. — Привет! — окликнули его со двора, но Лен, не оборачиваясь, прошел мимо. — Эй! Чучело! Привет, говорю! Лен нахмурился и осмотрелся. Около крохотного домика, почти потерявшегося в зарослях двухметровой конопли, у гнилой калитки стоял мужчина. Голый по пояс, в шароварах и с ватным кафтаном, накинутым на плечи. Он был лыс, но зато имел кучерявую черную бороду. — Ты чего смурной такой? Привет тебе ору, а ты и мордочкой не ведешь? Это был друг отца, но Лен не помнил его имени. — Здравствуйте, — хмуро отозвался Лен. — Да я один тут вроде… Чёй-то ты плох видом, обидел кто? Куда идешь? Гуляешь просто? Есть хочешь — заходи. Лену было все равно. Хоть топиться прыгать, и он зашел. Пройдя по тропинке сквозь конопляный лес, он вышел к просевшей выбеленной избушке, и бородатый завел его на веранду, поросшую плющом. Веранда была странная, без стола и скамеек, на полу только лежала солома и какие-то разноцветные половицы. Рядом на крошечной каменистой печечке шипела сковородка, и вкусно пахло грибами. — Ешь! Лену не хотелось есть, но он все равно отправил в рот большую деревянную ложку грибов. — Мухоморы. Вот только в лесу набрал, — похвастался борода, взял у Лена ложку и зачерпнул себе порцию. Лен онемел и нагнулся выплюнуть вкусную кашицу изо рта. — Да не боись ты. Я их выварил. Весь дурман в землю вылил, — усмехнулся борода. Лен кое-как сглотнул и отсел подальше от сковородки. Грибная жарёха была поразительно вкусная, но страх перед красным грибом оказался сильнее. — Да… — протянул бородатый. — Частенько твоего батюню вспоминаю. Хороший был мужик. Бодило у него было прозвище, вспомнил Лен, но вот имя так на память и не приходило. — Хорошие люди всегда быстро помирают. Богу они нужнее… — задумчиво проговорил Бодило и пошкреб голую волосатую грудь под кафтаном. — Так, а ты че такой поёбаный? — спросил Бодило, ставя на костерок закопченный чайник. Лен тяжело вздохнул: — Да вот забота у меня одна на сердце. И все давит и давит, и все я ее никак решить не могу. И дело… Короче… — Лен, тоскливо прищурившись, посмотрел в старый сосновый лес за домом. — Жениться мне предлагают, да и приданое хорошее, а вот все решиться не могу. Оно и так хорошо, и так хорошо… И идти нужно, и понимаю, что не могу… и… Короче, запутался. Бодило усмехнулся в свою кудрявую бороду и наполнил пиалу из чайника. Тут же Лен ощутил приятный запах грибного супа. — Чай с мухоморами. Лен нахмурился: — Совсем ты тут сума-то свихнешься от этих мухоморов своих. — Мухомор это прекрасный гриб, исцеляющий душу и тело! — с наслаждением отхлебнув из пиалы, поведал Бодило. — Подарок космоса! А тебе, значится, нужно в себе разобраться, да? — Ну типа… — буркнул Лен и почесал локоть. Бодило ушел в дом и тут же вернулся. — Знаешь, что это? Лен увидел в его руке глиняный пузырек размером с мизинец, закупоренный миниатюрной пробочкой. — Это, что ли, «Демонские слезы»? — Они самые. Что еще расскажешь? — Ну… Это дурь очень сильная. Вытяжка из мозгов гигантов. Накрывает очень быстро и охрененно сильно. Сам я не пробовал, но пацаны говорят, что ты попадаешь в какое-то секретное пространство, куда тебе попадать не следует, ну и обитатели этого пространства тебя за это мучить начинают. — Брехня! Это гонят те кто эту вещь не пробовал. Делается она из таламуса — это отдел головного мозга, расположенный в самом центре головы. Он есть и у нас, и у гигантов. — Я одного не пойму, зачем его принимают, если от него ужасы всякие видятся? — Вот тут ты не совсем прав. Настойка сама по себе не приносит тебе ни ужасов, ни счастья, она просто показывает тебе… тебя самого. — В смысле? Зачем это мне? Я и сам знаю, какой я. — Э! Не скажи! Она покажет тебе самую твою суть. Насквозь всего себя увидишь. И когда увидишь себя с полной ясностью, то все сразу поймешь о себе — чего ты хочешь и чего не хочешь, откуда страхи твои идут и куда тебе дальше по жизни двигаться. Ну как? Примешь? Лен с недоверием оглядел бородатого. Босые ноги. Шаровары. Старый кафтан на голое тело, да еще и летом… Мухоморы… Но с другой стороны, ему было так тяжко на душе, что он бы и тины болотной наелся, лишь бы полегчало. — А я точно не сдохну? — Сдохнешь! А как же! Обязательно сдохнешь! Именно для этого ты ее и примешь! Но только сдохнет старый «ты»… Сдохнет старый, чтобы смог родится новый. — И какой он будет… Этот новый? — Это только ты можешь знать. Лен поник. Тучи раскололись, и в трещине засияло закатное солнце. Корова, хвостом смахивая мух с пузатого живота, подошла к калитке и стала щипать траву. — Хер с ним! Давай! — Лен взял пузырек и запрокинул голову. — Куда ты! Дура! — ахнул Бодило. Он выхватил сосудик, откупорил крышечку и опустил внутрь булавку. — Капну тебе на язык. Будет жечь, как от водки, но ты терпи. Нужно подержать на языке первое время, а потом глотай! Усек?! — на булавочной головке задрожала прозрачная капелька. Лен сглотнул и высунул язык. Как только капля упала на язык, он сжал губы, и из глаз потекли слезы. Язык зажгло, как от спирта с перцем, и Лен замычал. — Терпи! Щас пройдет! И точно. Жжение прошло очень быстро, только язык онемел, и рот наполнился слюной. — Глотай. Лен сглотнул, и тут же по телу прошла волна жара, и волосы зашевелились на затылке. — Ух! Какой кайф сильный! И как быстро! — присвистнул Лен. Кайфа действительно было много, и он вскочил на ноги от счастья и нетерпения. Но тут же улыбка сползла с его губ. Волна кайфа нарастала, с каждым мгновением становясь все тяжелее и невыносимее. Душный жар охватил тело, и пот выступил на лице, но вдруг духота сменилась продроглым холодом, и Лен замерз. Онемение шло от языка, к губам… Поднималось выше и заволакивало мозг. Лен в испуге схватился за голову, пытаясь придумать, что бы такое ему выпить, чтобы унять вихрь дурмана в мозгу, но тут тропинка взбрыкнула и ударила Лена по лицу. Проваливаясь в бездну хаоса, Лен сморгнул и понял, что упал, и лежит на земле, и смотрит, как по стеблю конопли ползет муравей. Это было последнее осознанное видение мозга. В следующий миг мир вывернулся наизнанку, разбился и разлетелся во все стороны. Прошлое, настоящее и будущее смешалось воедино, перепуталось, само осознало свою абсурдность и перестало существовать. И Лен исчез.