Чужая земля

И только когда тьма небытия стала расступаться, он понял, что был в безвременье. И как хорошо ему там было, и как мучительно опять возвращаться в человеческую жизнь. Но он уже рождался, и это было не остановить. Он опять проходил через это. Чувствовал боль и удушье. И связанный с матерью, ощущал и ее боль. И вдруг понял! Вернее — вспомнил! Мать… Из-за него мать мучилась уже вторые сутки. И истекала кровью. И он чувствовал, как рвется ее плоть и как она все умирает — и не может умереть. И это он был во всем виноват, это было из-за него! Он рождался, мучая ее! И вот почему она никогда не любила его… И никогда не было между ними душевных, близких отношений. И всегда, глядя на него, она вспоминала эти ужасные дни родов и становилась мрачной. И понимание этого… самой главной и первой его тайны, переполнило Лена, и он вошел в свет и в мир. И начал жить. И чувствовать… Ловкие руки бабки повитухи. И запах пота, крови и больной плоти… И мать… почти без сознания, почти тронувшаяся от боли и усталости… И тусклый свет в оконце. И так жалко ему стало мать, что он простил ее. Простил ее сразу и за все, и тут же свет вошел в него, переполнил и возвысил. Это был тот самый камень, изначальная беда, которая давила его с самого рождения — обида на мать за «нелюбовь», за холодность, но сейчас он видел, в чем причина этого, и прощал ее. Он понимал, что и она тоже слаба, и она тоже хочет счастья и покоя, и что самое главное — ей нужно понимание и прощение, но никак не обида и злость! И он прощал ее всем сердцем и дышал светом и жизнью, и понимал, что нужно любить, любить несмотря ни на что, потому что жизнь и так несчастна и полна горя и несправедливости. И он видел, как свет переполняет его тело, он видел… все… Как кровь идет по венам, как бьют холодные родники под землей. Он видел ветер, видел сквозь стены домов, и ему было жалко людей, и хотелось любить людей, хотелось помочь им, и он испугался и ужаснулся той злобе, которая была внутри него раньше. Черное, гноящееся зловоние, которое бродило и отравляло его, и выплескивалось наружу, и заражало других, и Лен плакал, вспоминая об этом. Но сейчас все ушло, и тело его сверкало на солнце волшебным серебром. Он засмотрелся на эти золотые, изумрудные, огненные и лазурные оттенки и успокоился, и перестал плакать, и опять стал радостен. И он чувствовал отца. Отец был далеко, в другом мире, и существовал в другой форме, но это был отец, и отцу было покойно. Отец был как солнце, только меньше и как бы прозрачнее, и Лен чувствовал, что может отправиться к нему, но тогда уж вряд ли вернется в мир, а ведь тут Май. И сердце его задрожало, рванулось ввысь и лопнуло на множество звенящих, ликующих хрустальных осколков, и пошел бриллиантовый дождь, и Май был перед ним. И Лен плакал, сладко плакал от счастья, смотря на солнечное сияние Мая. И плакал над своей глупостью и над своими ничтожными страхами. И он обнял Мая, и покой излечил его сердце и душу. И Лен понял, что так и лежит на тропинке… — Ну как состояние? — улыбнулся Бодяга. Лен сел и попытался сглотнуть, но горло пересохло. В реальном мире все было как и всегда. Хитрый Бодяга еще не успел допить пиалу чая. Корова все щипала траву почти на том же месте, и горячее солнце все так же застыло между темными силуэтами домов. Выходило, что он успел родиться и переродиться, а в обычном мире времени прошло как раз папироску выкурить. — Осознал что-нибудь? — Воды… Бодяга принес ковшик, и Лен вцепился в него, и пил долго и сладостно. — Сегодня ночью бессонница будет мучить, так ты Дубины глотни, не много, стакашку, и сразу уснешь. А назавтра уже нормально будет. Лен встал. Говорить не хотелось. — И ты это… Не трепись там про это… Про мухоморы и вытяжку… И как надумаешь еще в космос слетать, так заходи, я гостей люблю и всегда дома, — и лысый подмигнул ему. Когда Лен шел через сосновый лес к Маю, то попал под дождь. Солнце полыхало в мареве заката, а над головой чернели грозные тучи. Пока шел дождь, Лен стоял без движения. Но как только все прошло, он вдохнул свежий воздух и зашагал дальше. На душе было спокойно, и даже хорошо. Правда наркотическое откровение быстро забывалось, и от этого было немного грустно, но главное он запомнил. О матери он мог думать теперь со спокойным сердцем, и это странным образом позволяло ему быть с Маем. Он не знал, почему и как, но он чувствовал теперь, что способен быть с ним… Быть с ним полностью… Навсегда… И это нормально… Он вышел из проулка и увидел вдалеке Мая. Тот шел домой с кувшином вечернего молока. Смоченная дождем улица была пуста, только еще двое были рядом с Маем. Один плечистый, крепкий, как пельмень, а второй высокий и жилистый. — Эй! Постой-ка! — нагло свистнул «пельмень». Май шел, не оглядываясь. — Да не спеши ты! И они догнали его. — А молоко-то — моё! — усмехнулся жилистый и выхватил кувшин. — Дергай! Вали! — попер на Мая «пельмень» и сильно пнул его под зад. Жилистый стал пить молоко из горла. — Вали, сука! Чё, тупой?! — и «пельмень» еще раз пнул Мая. И здоровый с жилистым пошли прочь, передавая друг другу кувшин, а потом и вовсе вышвырнули его в кусты. Май посмотрел на них, оглянулся по сторонам и побрел домой. Солнце, наконец, село. Компания зашла в проулок. Лен пошел за ними, разбежался, и ногами вперед влетел в спину «пельменя». Здоровый упал в свежую лужу и затих. И тут же правый глаз Лена взорвался снопом искр. Жилистый пошел в атаку. Как Лен и ожидал — худой оказался выносливым и сильным. Под ударами Лен согнулся, схватил жилистого за пояс, приподнял и опрокинул наземь. Лен оказался сверху, но худой намертво вцепился в него, и они начали бороться и возиться на земле. — А ну-ка это я сейчас!!! — загремел зычный бабий голос с соседнего огорода, и тут же собаки залаяли, и вышел кто-то еще. — А ну чего устроили?! А я вот щас старосту позову! Борьба прекратилась, и Лен оказался свободен. Жилистый кинулся к мясистому другу, растолкал его, помог подняться, и они побыстрее ушли. Ушел и Лен. Совсем стемнело. Ночь была темной и свежей. Лен шел как был — вывалянный в грязи и побитый. Шел к Маю. Лицо гудело и саднило. А еще он сильно обжег руку о молодую крапиву. В доме Мая горел свет. Там уже укладывались спать. Опять пошел невидимый во тьме дождь. Лен с уверенным и радостным сердцем, удивляясь самому себе, поднялся по крыльцу и постучал в дверь. Долго не открывали, но он все же увидел растерянное и перепуганное лицо Мая. И увидев его, сказал только: — Прости меня…