Чужая земля

Лину приснился странный сон, что он спит. Лежит где-то в укромном тёплом месте рядом с Маем и спит. И во сне он был и внутри себя спящего, и видел себя спящего со стороны. И когда Лин проснулся, то почувствовал, что он полон тихого умиротворяющего счастья, и долго ещё лежал, слушая тишину и смотря на небо. Облака беззвучно расходились, и уже стало проглядывать солнце, но вдруг все опять затянуло, и свежий прохладный ветер уронил несколько холодных капель. Не обращая ни на кого внимания, Лин шёл, замкнувшись в себе и всем существом завернувшись в это утреннее чувство покоя и безмятежности. Дом Мая был таким, как и прежде, только травы во дворе стало больше и выше. Ночью пробежал небольшой дождь, и бабушка Мая сидела прямо на влажном крыльце. — Я вам принес каши и супа со столовой, — как-то виновато сказал он и поставил на ступеньку железные котелки. — Вот спасибо, дорогой! А у меня сегодня так сердце ночью болело, что думала уж, помру… Лин печально кивнул. Потом спросил: — Может, ещё что-нибудь вам нужно? — Дрова у меня в доме кончились, и вода! Лин молча натаскал из сарая дров к печке. Вынес полный ночной горшок старухи и принёс несколько вёдер воды. — Ох, как бы я без тебя?! Ну ничего, уж скоро отмучусь. Уж скоро помру. Уж эта осень последняя. Лин молчал. — А где Майчик-то мой? Когда домой придёт? — Отправили его… В эту… В командировку… На дальний кордон… — Куда? — На поля, туда, далеко! — он представил, как она бледнеет, валится на землю, задыхается и умирает, узнав о ранении Мая, и поэтому решил соврать. — Что это? Зачем это? Зачем он согласился?! — Ну… Начальство приказало… — Так нужно было отказаться! Сказал бы, что бабушка у него больная! Что не может он уезжать, что ему нужно заботиться о старом человеке! Зачем уезжать-то?! — Пойду я, дела у меня… — Иди-иди, дорогой! Большое тебе спасибо! Желаю тебе невесты богатой. Лин как-то кисло кивнул и ушёл. Из-за низких туч за окном в палате было темно. Двое больных спали на койках у стены напротив. Один храпел. Третья койка была пуста. На четвёртой лежал бледный Май. Они разговаривали шёпотом. — Ну как ты? Май слабо улыбнулся: — Не знаю. Голова кружится. В ушах звенит. Тошнит. Таблетки ещё дают. Гадкие какие-то таблетки. От них во рту всё немеет, и слюни текут. — Да главное, чтоб помогли, — с жалостью разглядывая болезненную бледность его лица, прошептал Лин. — Как бабуля там? — Нормально. Я ей сегодня воды принес. Дров наколол… — Спасибо… — Май взял его за руку. — Ты выздоравливай давай, надоел тут лежать уже! Я за тебя твою работу делать не буду! — Лин хотел нагнать строгости в словах и голосе, но у него ничего не получалось. — А ты-то сам как? — Да я-то нормально. Как меня дед учил? У человека может быть только две болезни — понос и простуда. От поноса нужно выпить Дубины с солью, а от простуды — Дубины с перцем, вот и все лекарства. Так что я не болею. — Плохо тут в больнице. Стены пропахли болезнями, — поморщившись, проговорил Май. — Пойду я, наверно… — Нет! Посиди ещё. Пожалуйста! Лин замер и сидел не двигаясь, разглядывая его тёмные круги под глазами. Потом он посмотрел в окно, вспомнил про Маркуса и сказал решительно: — Пойду. Дела. Ещё зайду потом. Но Май словно чувствовал что-то: — Тяжко на душе. Тоскливо… Тянет сердце… Не ходи никуда! Или уйдём вместе! «А может, и вправду никуда не ходить?» — подумал Лин, но тут в комнату вбежала медсестра. — Обход! Обход! — страшно пуча глаза, зашептала она. — Главврач обход делает! Уходите! Уходите, что вы?! И Лин ушёл. Погода совсем испортилась. На одном пожарище ему на глаза попался здоровый гвоздь длиною почти с локоть. Он сел на остывшее обугленное бревно и стал расшатывать гвоздь. «А что, если… Что, если отдаться Маркусу? Он начальник. Что он будет со мной делать? Что он делал тогда, в лесу, ночью? Целовал, гладил меня… Потому что ведь если я его убью… Ведь меня же судить будут! Или он меня убьёт. Кому лучше от этого будет? Может, и вправду… поддаться ему?» Лин замер, засмотревшись на парящего коршуна. «Наверно, это больно и противно, когда тебя трахают. А ещё — очень унизительно? А что, если до этого не дойдёт? Может, ему нужны только обычные ласки? А что, если он хочет, чтобы это я его трахал? Это было бы здорово. Он бы мне помогал, делал подарки…» Гвоздь, освободившись, вырвался из обугленного гнезда. «А Май как же? Май мне так жить не позволит!» И тут же омерзение раздавило его сердце. «О чём я думаю?! Фу! Гадость!» Он посмотрел на острый конец пики и разозлился. Плюнул, сорвал пучок травы и начал очищать гвоздь от сажи. «Он поставит меня на колени… Гвоздь я спрячу в рукаве… И когда он снимет штаны… Вот я ему под брюхо и всажу!» Лин встал и запихнул гвоздь под левый манжет. Задумался. Передумал и спрятал под правым. Время неумолимо приближалось. Маркус велел ему приходить в тополиную рощу за старым свинарником, и Лин уже одолел бо́льшую часть пути. Он шёл весьма спокойно, и если сердце и подрагивало, то совсем терпимо. Ветер крепчал и хулиганил. Поднимал пыль с дороги и швырял её в волосы. — Лин! Мама идёт! Твоя мама! — крикнул какой-то совсем незнакомый парень, и Лин дрогнул. Глаза его забегали, и он действительно увидел мать на другой стороне улицы, у колодца. Он не узнал её и смутился. «Мать?! При чём тут мать?! Мне не нужна мать! Мне нужен Маркус! Мне нужно сделать Дело! Зачем тут мать?! Хрень какая-то! Этого мне ещё не хватало!» Но мать была. Она стояла у колодца и разговаривала с медсестрой, и даже буйный ветер не мог прогнать её. Лин отвернулся и пошёл быстрее. Он чувствовал, что она видит его, что она узнала его, но так и не обернулся. Он уже увидел просторную светлую рощу белых тополей, как вдруг выпалило ружье, и ещё одно, и ещё. И Маркус был там, стрелял из самопала. Тут же истерично завопили на улице бабы. Залаяли собаки. Ветер швырнул пылью в лицо и обломил большую ветку у старой березы. Маркус увидел Лина и закричал ему, подзывая, но Лин не двигался. «Это не Бешеные! Это… Это те уродцы!» — подумал Лин, глядя на стремительные маленькие безволосые тела. «В начале лета они нападали… Один из них назвал меня папой». Существо с гладкой, словно бы обгоревшей, оплавившейся от жара кожей кинулось в сторону Лина. Тело Лина среагировала моментально — проломив гнилой заборчик, он нырнул под ржавую, давно умершую сеялку. Она уже вросла в землю и напоминала больше скелет доисторического чудовища, чем посевную технику. Сквозь проржавелое днище зернового бака Лин увидел, что Маркус бежит к нему, но существо легко его догоняет, сшибает с ног и что-то… Выстрел! И яростное шипение уродца совсем рядом! Лину стало не до Маркуса. Как бы ни билось сердце, он замер и задержал дыхание. Достал гвоздь. «Пробьёт гвоздь эту страхолюдину?! Или нет?! Или…» По удаляющимся шагам Лин понял, что страшила побежал прочь от его убежища. Аккуратно обогнув сеялку, Лин продрался через высоченную крапиву и оглядел улицу. Улица была пуста. Маркус всё так же лежал на траве. Уродов не было видно. Выстрелы были, но где-то совсем в стороне. — Ммм... — утробно простонал Маркус, извиваясь от боли. Лин, замерев, стоял над ним, сжимая в руке пику. — Дай! Помоги мне… Помоги… Ты… Зрачки Лина расширились. «Я знаю, что́ у него! В ноге есть большая вена, очень толстая. И вот эту вену ему и порвали! Прямо под жопой она начинается и по всей ноге идёт. А этот… мерзкий… маленький… лысый как прыгнул на него, так одним махом разорвал ему всю поясницу. Всю спину, весь зад!» — Позови… Найди жгут! Жгут пережать! «Он умирает! Что мне делать?! Сколько крови с него натекло! Что делать?! Добить его?Помочь ему? Но я смерти его хотел! Ох, как же быть? Пика! В руках! Я всё ещё держу её, сжимаю в кулаке. Убить? Заколоть? Прямо сейчас?! Мразь! Заслужил! А всё же жалко! Всё же живой. Как-никак человек… Хоть и сука, а всё же...» Лин сглотнул, опустился на траву рядом с Маркусом, обнял свои колени и замер. — Тяжело! Тя-же-ло… Мне… Плохо! Плохо мне! — Маркус схватил Лина за руку. — Страш-но… Лин заворожённо смотрел на растекающееся озеро крови под Маркусом. Спереди Маркус был чист и нормален, а спина вся изодрана в мясо. — Ни-хачу… я, не хочу… я, не знаю… я! Лин увидел, что кровавая лужа подбирается к нему, и отстранился, чтобы не коснуться этой тёмной горячей липкой массы. Стало совсем пасмурно и тихо. Лину вспомнилась мать у колодца лицо — её стало худым и морщинистым. Она была обычная и уставшая. Ему вспомнился Май. Запёкшиеся губы и тёмные круги под глазами. Очень жалко было, что он получил по голове. Вообще Мая было очень жалко. Жальче всех на свете. Но он должен выздороветь, так что всё хорошо. Когда Лин посмотрел на Маркуса, тот был уже мёртв. Это было видно по глазам. Переполненные холодной пустотой, они застыли, уставившись в низкое небо. Болото крови под ним замерло и стало густеть и неприятно поблёскивать. «Да. Он помер. А всё-таки жалко… Не знаю почему, а всё же жалко». И Лин встал и ушёл.