Соседский мальчик

— Что же мне теперь делать? — говорю, сама понимая всю бесполезность данного вопроса и заранее зная ответ. — Что хочешь, — отвечает Финн, гладя меня по волосам, — ты можешь делать что угодно, всё зависит лишь от того, как далеко способна зайти твоя фантазия. — И нет никаких ограничений? — шёпотом спрашиваю я, едва осознавая все открывшиеся мне перспективы. — Есть некоторые. Ты можешь видеть меня только в пределах этого дома. — Поэтому ты не шёл со мной на прогулку и не смог пойти в кино? — Да, но я всегда буду здесь, буду ждать тебя. Когда бы ты ни вернулась. — Но ты не настоящий. То есть, я хочу сказать, я придумала тебя? Иначе зачем тебе постоянно быть рядом и ждать меня? Ведь тот Финн, которого я знала при жизни, полюбил другую девушку. — Здесь всё ненастоящее, и в то же время, самое реальное из возможного. Я тот — кого ты хотела видеть рядом с собой всегда. Я смотрю на него, испытывая непреодолимое желание пробежаться пальцами по сливочно-светлой коже, очертить изгиб губ, ощутить мягкость пушистых ресниц — чтобы раз за разом убеждаться, что мой кудрявый мальчик действительно существует здесь и сейчас, в одной комнате со мной, прямо как в моих фантазиях: в нашем личном мире в каком-то из домов Ванкувера занесённого снегом, который больше никогда не прекратится. Так ли нужны ответы на вопросы и сами эти вопросы, когда ты обретаешь мечту, пусть даже исчезнув из обычной людской действительности, оказавшись в сумраке между двумя мирами, не осознавая полностью всю прелесть своего положения, но потихоньку привыкая к тому, что с этого момента присутствие Финна в моей жизни (какая ирония) будет постоянным, пока я сама этого хочу. Но мне никак не даёт покоя мысль о том, что тот, кого я любила на самом деле, точно так же застрял сейчас где-то на полпути к существованию после смерти, и всё происходящее вокруг не более чем морок*, наведённый на меня неведомыми силами, способными внезапно прекратить райское видение, тем самым лишив всё вокруг малейшего смысла. — Ты слишком зацикливаешься на мелочах, отпусти себя, — говорит Финн. И я, в очередной раз, думаю, что он наверное способен читать мои мысли — от этого осознания мне становится весьма неловко. — Я не робот, чтобы взять и резко переключиться на что-то другое, — говорю с обидой, хотя понимаю, он прав, — я только что узнала о собственной смерти, поверь мне, это не так-то просто принять. — Верю, — отвечает Финн, — я тоже не так давно узнал, что меня больше нет в мире живых. — И как это случилось? — Я попал сюда, в этот дом. Растеряв воспоминания, живя иллюзиями так же, как ты, думая, что хожу на работу, вижусь с другими людьми. — А что было до того, как ты оказался здесь? — Ничего. Меня не было нигде. Знаешь, есть поверье, что самоубийцы попадают в ад, но это не совсем верно. Они просто пропадают, перестают существовать в любом виде. А ты вытащила меня оттуда, это как заново родиться. — Но я тоже покончила с собой, как получилось, что я оказалась здесь, да ещё и смогла призвать тебя? — Этого я пока не могу понять, есть только догадки. Финн замолкает и я снова чувствую, как его мысли будто бы текут сквозь мои, временами сплетаясь, как два ручья. Он думает, что всё дело в моём чувстве к нему, в силе огнём горящего сердца. — Ты сказал, что всегда будешь ждать меня здесь, если я решу выйти. А что если я однажды уйду навсегда? — Вероятно, тогда я тоже смогу уйти. Если ты перестанешь во мне нуждаться, не останется смысла моего присутствия здесь. Но я спрашиваю просто так, чтобы о чём-то говорить, слышать его голос, смотреть, как шевелятся его губы, как между тёмных бровей пролегает складочка, когда мой вопрос заставляет его дольше думать над ответом. Я точно знаю, что никогда не уйду навсегда, потому что это будет означать только одно — все возможные пути в любых альтернативных реальностях для меня завершились. Мне, правда, больше нечего желать, потому что случилось так, что все осознанные и неосознанные мои фантазии идеально сложились в цельную картину, воплотившуюся в этой маленькой сумрачной квартире, хозяином которой оказался самый красивый из всех виденных мною людей, сочиняющий лучшие на свете песни, сейчас нежно прижимающий меня к себе под покровом надвигающейся ночи и непрекращающегося снегопада. И если любовь способна воскрешать, то это именно тот случай — потому что, кем бы мы сейчас ни были, мы способны испытывать все доступные живым людям чувства, и, если на минутку забыть о том, что наши физические тела давно погребены под слоем земли или превращены в пепел в пламени крематория, можно представить — наши жизни не обрывались, мы всего лишь нашли самый лучший вариант существования из всех возможных. И эти бессонные ночи, бесконечные медлительные разговоры, продолжительные касания, тёплые взгляды, десятки чашек мелиссового чая, старые смотренные-пересмотренные фильмы, потёртые виниловые пластинки, струны гитары под тонкими пальцами — и много другое, что я так любила при жизни — всё это попало в моё вечное пользование, раз и навсегда заставив убедиться в существование если не пресловутого рая, то очень точного его подобия. — Финн, помнишь, ты рассказывал про своего друга, Тайлера? Его ведь не было на самом деле, правда? — Не было? — удивлённо переспрашивает Финн. — Да. Ты придумал его, чтобы пережить одиночество в детстве, панические атаки в более взрослом возрасте, тяжёлые моменты связанные с первой любовью. Вспомни, ты говорил, что сломал ключицу и Тайлер вёз тебя до больницы, ты точно видел, что он был за рулём? — Я…чёрт! — Финн запускает пальцы в волосы, зажмуриваясь и качая головой, — мне было так больно, но больше страшно, боялся, что родители будут ругать — это так глупо. Я кое-как дотащился до машины соседей, ключи там всегда лежали в бардачке. Ноги еле доставали до педалей, я несколько раз простился с жизнью, думал, что не доеду. — Знаешь, почему Тайлер умер? Почему тебе пришлось так думать? — Я стал взрослым? — Вроде того, не взрослым, просто ты изменился. Тебе больше не нужен был воображаемый друг, потому что у тебя появились новые друзья. Но ты не мог так просто представить себе смерть, твоё подсознание нашло хорошую идею — он попадает в больницу со смертельным заболеванием. Это помогло постепенно подготовиться к тому, что твоего друга скоро не станет. — Как ты поняла всё это? — Финн ошарашенно смотрит на меня и по его лицу догадываюсь — я попала в точку. — Когда ты рассказывал о своём друге по имени Тайлер, которого никто кроме тебя не видел, знаешь, какие это вызвало ассоциации? — «Бойцовский клуб»! ** — вскрикивает Финн и вдруг радостно улыбается, — так вот откуда я взял это имя. Получается, Тайлер — это был я сам, только более спокойный, более уверенный, улучшенная версия меня? — Выходит, что так. А потом ты сам таким стал, и Тайлер тебе больше не понадобился. — Но, раз его не было, значит я никогда никого не терял на самом деле, и даже не могу представить себе, что чувствовали мои близкие, когда меня не стало. — улыбка покидает его лицо, он утыкается мне в колени и тихо всхлипывает. И я молчу. Молчу, потому что сейчас не нужны слова, только объятия, есть раны, которые нельзя залечить никакими словами. Есть люди, которые могут сохранить тебя цельным, укутав в тепло любимых рук и тихонько дыша в шею. Финн был для меня таким человеком даже в неспокойном мире живых людей, даже после того, как мы расстались, мысль о его присутствии на земле грела меня, словно эхо оставшееся от ощущения его нежных рук на моей коже. Я знаю, что мой кудрявый глупый мальчик не представлял, насколько сильный удар способна нанести весть о его смерти любящим его людям: бывают в жизни такие моменты, когда нет сил предугадывать и думать за других. Мне ли не знать. Но даже тут — в нашей маленькой имитации рая, мы не способны избавиться от воспоминаний и сожалениях о своих прошлых поступках, обречённые вечно нести этот груз, не имея власти что-то исправить. Потому что идеальный рай — это глупые сказки для дураков, верящих, что где-то действительно есть место, способное дать умершему человеку все его лучшие представления о счастье. Мой же локальный парадиз*** заключается в том, чтобы ласково гладить кудри затосковавшего Финна, наблюдать за снегопадом, поделенным рамой окна на четыре части, и думать о том, что смерть в, общем-то, совсем не страшная штука, если умер именно ты сам. Куда страшнее, тем, кто остаётся. — Я теперь всегда буду с тобой, — шепчу я, засыпающему Финну, — даже если нам отведён миллион миллионов вечностей, я не уйду отсюда. И он улыбается во сне, удобнее устраиваясь у меня на коленях, и откидывая одну руку к стене, оклеенной чёрно-белыми обоями.