Сто тысяч миль

      Удар сердца — и стыковочный шлюз разошёлся в стороны, выпуская из механических щупалец корабль. Мои внутренности скрутило так сильно, что хотелось сжаться в комочек и вырваться из плена ремней безопасности. Вдохнуть. Но я сидела смирно. В глазах напарников видела неуверенность. Предвкушение. Лёгкий страх.       — Текущая скорость — триста миль в час с потенциальным разгоном до трёх тысяч шестиста миль в час. Текущая орбита — девятнадцать тысяч семьсот тридцать восемь миль до поверхности, — вклинился в тишину механический голос системы оповещения. — Включены боковые стабилизаторы.       — Приятного полёта, — пошутил кто-то из ряда справа. — Прибываем в пункт назначения «Ад» через семьдесят пять минут тридцать секунд.       Волна нервного смеха пробежала по рядам. Корабль вдруг резко тряхнуло, ремни натянулись, выбивая воздух из лёгких. Уэллс сжал мою руку, обмякшую на подлокотнике. Хорошо. Всё будет хорошо.       — Ты же помнишь, что с Земли даже соскребать будет нечего, если мы рухнем на такой скорости? Будет не больно. Расслабься.       — Никто не испытывал эту штуку в действии уже больше трёх столетий, понимаешь? — выдохнула я полушёпотом. — А я почему-то в неё села.       Уэллс хмыкнул, давая понять: его не обмануть.       — Ты больше боишься Земли, чем смерти.       — По-моему, это одно и то же.       — Разве?       Нет, но мне было действительно страшно.       Я никогда не знала другого мира. Рассказы о нём напоминали старые легенды или пустые фантазии, а фильмы, обучающие видео и фотографии смахивали на плод компьютерной графики. Не было другого мира, других истин и других правил — для меня и всех остальных, родившихся и выросших на борту орбитальной станции «Ковчег».       Нас было одиннадцать тысяч — возможно, последних представителей человечества, обречённых на вечный дрейф в двадцати тысячах миль над мёртвой Землёй. Наши предки именно отсюда наблюдали, как их родной мир исчезал навсегда. Вначале — в ярчайших вспышках термоядерного пламени, которые стёрли целые города за мгновения. Затем — в удушающих облаках радиоактивного пепла, погрузивших планету во тьму и бесконечную зиму. Человечество уничтожало само себя с отчаянием, граничащим с безумием. Они пускали в ход всё: от мегатонных зарядов до «грязных» бомб, которые не уничтожали мгновенно, а отравляли всё вокруг, заставляя мир гнить заживо. Те, кого не убил огонь, умирали медленно: от радиации, голода, холода. Земля погрузилась в полную тишину, и с тех пор она молчала уже триста десять лет. Возможно, потому что говорить было некому. Или никто даже не догадывался, что мы всё ещё были здесь.       Когда-то «Ковчег» населяло намного больше людей. Но попытки переворотов, ужасающая нехватка ресурсов и жестокая демографическая политика сократили наше население вдвое. Особенно жестокой была эпоха, когда канцлер покусился на одну из фундаментальных норм общества — принцип справедливости наказания. Тогда даже за самую глупую провинность можно было отправиться исследовать космос без скафандра. «Ковчег» погрузился в анархию. Ведь какая разница, сколько ещё преступлений ты совершишь и каких именно, если угрозы хуже смерти уже было не придумать? О тех временах почти ничего не было написано в наших учебниках, и именно это пугало больше всего. Мозг сам собой дорисовывал жуткие картины, преувеличивая всё до крайности.       После череды кровавых бунтов правительство было свергнуто, а старые законы — переписаны. Теперь лишь государственная измена каралась высшей мерой — к ней приравнивались массовый терроризм и изнасилование. Все остальные преступления чаще всего были мотивированы чем-то ещё, помимо слепой жажды подчинять и уничтожать, но ни одно из этих двух нельзя было оправдать абсолютно ничем. Впрочем, убийц подчас ждала участь похуже смерти: их отправляли в заключение и превращали в живых доноров биометериала, например, крови и органов, которых всегда не хватало. Раз они отступили от принципов гуманизма и решились отобрать чью-то жизнь, то с чего бы тогда соблюдать эти принципы относительно них самих? В конце концов, порядок восстановился сам собой. Слишком замкнутым было пространство, слишком много камер, систем слежения и свидетелей оказывалось вокруг. Кара была неизбежна.       Так «Ковчегу» перевалило за триста лет, и до сих пор мы выживали только благодаря невероятно продуманной конструкции станции. Все системы проектировались максимально автономными, с двумя или тремя запасными аналогами, материалы корпуса с помощью особой химической реакции перерабатывались обратно в сырьё, из которого в 3D-принтерах снова воссоздавались новые детали на замену старым. Энергией станцию обеспечивали солнечные панели и вспомогательный ядерный реактор. Те же самые процессы, что когда-то погубили миллиарды, теперь поддерживали нашу жизнь. Но даже идеальная система давала сбои: системы жизнеобеспечения уже едва справлялись с текущим населением, что уж говорить о прежних двадцати тысячах. Целые отсеки станции стояли заброшенными и мёртвыми. Любая серьёзная поломка могла привести к тому, что «Ковчег» или рухнет на Землю, или отправится дрейфовать в бесконечную тьму космоса — и выбор между быстрой и медленной смертью казался таковым только на первый взгляд.       Если ситуация ещё не стала катастрофической, но явно была близка к ней. Поэтому они решили создать нас. Меня и ещё девяносто девять таких, как я. Ещё с того самого момента, когда каждый из нас плавал в пробирке в форме делящегося скопления клеток, для нас определили совершенно особую миссию.       Мы должны были вернуть наш народ домой. Обратно на Землю.       До того, как прийти к мысли о неизбежности экспедиции, они попробовали всё. Сначала инженеры запускали спутники. Сотни маленьких аппаратов, собранных из останков солнечных панелей, переработанного пластика и металла. В первые годы после войны Земля пряталась за густыми облаками пепла и пыли. Но прошло больше трёхста лет, и облака давно рассеялись. Проблема была уже не в них. Вокруг планеты кружил гигантский пояс мёртвых обломков, которые неслись по орбитам на скорости в десятки тысяч километров в час. Одни спутники исчезали там, другие — просто сгорали в атмосфере. Единицы выживали достаточно долго, чтобы прислать расплывчатые кадры, которые никак не помогали.       Потом были роботы, которых отправляли прямиком на поверхность. Каждый был маленьким инженерным чудом: автономный, прочный, оснащённый самыми передовыми системами, которые только могла создать наша наука. Они должны были приземлиться, полностью автономно раскрыть солнечные панели и построить станции-ретрансляторы с параболическими антеннами диаметром в несколько метров. Всё ради того, чтобы хоть одно сообщение прорвалось обратно к нам, сквозь атмосферу и пустоту в двадцать тысяч миль.       Но выглядело так, что сама планета не хотела, чтобы мы возвращались. Аппараты исчезали один за другим — и невозможно было доподлинно узнать почему. Ради каждого запуска «Ковчег» терял очередной отсек, очередную систему, очередной кусочек себя. Приходилось буквально разбирать станцию, чтобы создать очередной аппарат, который безвозвратно исчезал, чтобы никогда не выйти на связь. Для нас, тогда ещё детей, это было сродни таинству: мы завороженно смотрели через иллюминаторы, как модули отстыковывались и таяли в черноте космоса. Теперь я знала, что это были вовсе не игрушки — это был наш дом, который мы приносили в жертву Земле.       Я видела, как тускнели мамины глаза после каждого заседания Совета, посвящённого запускам. Как она медленно опускалась на край кресла, сжимая в руках ненужные теперь отчёты, и молча смотрела сквозь них в пустоту. В детстве я ещё не знала, почему её улыбка становилась такой натянутой, а голос — ломким и хриплым.       Теперь я понимала. Каждая неудача убивала надежду — не только на спасение станции, но и на то, что я останусь здесь, с ней, в безопасности. Каждый исчезнувший модуль был очередным шагом к моменту, когда уже не техника, а мы сами должны были отправиться вниз. Своими руками она должна была отправить меня в чужой, страшный мир, где не было гарантий ни на что, кроме смерти. И ничего не могла сделать, чтобы это предотвратить. Потому что мы были последней надеждой «Ковчега».       Генные инженеры годами разрабатывали проект нового поколения для экспедиции, которое должно было быть умнее, выносливее и сильнее любого другого, что видела человеческая история. Вовсе не было секретом, что нас создали с помощью искусственного оплодотворения путём строгого отбора эмбрионов. У лучших из лучших по возможности удалили из ДНК «порченые» гены и участки, отвечающие за болезни и прочие физические изъяны. Всего в эксперименте участвовало сто сорок пять эмбрионов. Выжило всего сто.       Мы были почти как все, только тренировались до изнеможения по четыре часа пять раз в неделю, смотрели тысячи часов лекций о геологии, ботанике, географии, химии и о старом мире на Земле; мы проводили сотни минут каждую неделю, обучаясь в виртуальной реальности, созданной по образам природы до конца света. Мы просыпались каждое утро, зная, что может прийти день, когда мы покинем иллюзорно безопасный «Ковчег» и всё, что мы когда-либо знали и любили.       Я знала, что буду точно безумно тосковать по маме. С отцом меня не связывало почти ничего, кроме фамилии и генетического родства. Он, главный инженер «Ковчега», никогда не проявлял ко мне интереса и всегда был холоден, зато мама относилась к своему долгу перед государством с огромным почтением. У неё никогда не было ничего кроме работы, и часто мне тоже казалось, что я — тоже её работа, просто проект, который она должна была сделать идеально, особенно после того, как наконец-то смогла избраться в Совет.       Мама с отцом никогда не жили вместе, да и никто не ждал от них подобного. Вопрос численности населения всегда стоял крайне остро, в последние десятилетия — куда острее, чем когда-либо. Поэтому на «Ковчеге» были приняты семьи с представителями своего пола. Никто, конечно, законом не запрещал общаться с противоположным полом и не принуждал ни к каким отношениям. Все сожительства обычно строились на дружбе, уважении и взаимной поддержке, на платонических привязанностях, а не на чувствах и страстях. На уроках этического воспитания последнее называли не иначе как позорным бунтом гормонов — жалким остатком первобытного прошлого, который разумный человек обязан был обуздать. Одна мысль о том, чтобы испытать такое, вызывала у меня оторопь и стыд.       И всё же были те, кто не справлялся. Они шли против общепринятых правил и жили нетрадиционной семьёй. Кто-то даже рожал детей. Закономерный итог, но у меня вызывала неподдельный ужас мысль, что кто-то поселяется внутри живота, растёт там, питается ресурсами организма матери, а затем появляется на свет с невообразимыми для неё муками. И кто-то на это соглашался добровольно. Немыслимо. От мысли о том, что ради меня через такое пришлось пришлось пройти моей маме, до сих пор пробирала дрожь. Иногда мне казалось, что я готова вообще никогда не прикасаться к парням — даже за руку не здороваться, — лишь бы не подхватить себе подобного страшного паразита. Всё это казалось таким… ненужным, избыточным, нерациональным.       Я всегда мечтала о семье. Но строить свою жизнь на основе какой-то дурацкой страсти — ни за что. Спокойствие и уверенность — вот что было действительно важно в будущем партнёре, а не сиюминутное желание, продиктованное давно понятной и первобытной физиологией.       Однако осознание нашего предназначения всегда ставило чёткую грань между нами, будущей экспедицией, и остальными жителями станции. Разглашать тайну миссии нам категорически запрещалось, и для всех окружающих мы были просто особыми студентами на какой-то секретной спецпрограмме. Эта ложь вечно висела между нами с Бри невидимой стеной, мешая по-настоящему сблизиться. Даже если я не хотела рассказывать ей абсолютно всё, одно понимание, что не могу, не давало расслабиться до конца.       Мы встречались уже пару месяцев и даже несколько раз целовались. Мне не слишком нравилось: странно, липко, пресно, абсолютно бессмысленно. Каждый раз я только сильнее разочаровывалась в подобном формате взаимодействия с людьми, недоумевая: как это вообще могло кого-то привлекать? Может, меня уже миновал или ещё просто не настиг тот самый «бунт гормонов»? Но у Бри, кажется, всё было по-другому: она всегда первой тянулась ко мне, будто искала чего-то большего, чего-то, что я не могла ей дать. Зачем она это делала? Ради чего? С чего бы вообще всё это предлагала? Себе о причинах я никогда не лгала — ввязалась в это из-за своей глупой мечты, которой никогда не суждено было сбыться. Чтобы хотя бы ненадолго прикоснуться к её иллюзии и потом попрощаться навсегда.       Когда я сильно из-за этого расстраивалась, то сразу напоминала себе: а что ещё сможет заставить мой взгляд гореть азартом также, как исследование нового и неизвестного? Прожить жизнь с пользой для общества на станции было не такой уж плохой перспективой, но… Сама возможность ступить на землю предков, почувствовать настоящий ветер и капли дождя на щеках, как писали в книгах и показывали в фильмах — от одной мысли об этом замирало сердце. Я бы никогда не променяла это ни на что другое. Как и Уэллс — мой друг детства, такой же, как я, выходец из пробирки «Нового поколения».       Его отец, как и моя мама, заседал в Совете станции. Ещё с малых лет мы сдружились как раз потому, что нас объединяла общая тайна. Мы вместе грезили, как покорим Землю, вместе грызли гранит наук, чтобы сдать тесты лучше всех. Отказаться от нашей общей мечты я не смогла бы никогда, пусть даже переменчивое настроение Уэллса в последнее время всерьёз меня пугало. Особенно гневные взгляды в сторону наших с Бри переплётенных пальцев. Несколько раз на прощание он обнимал и прижимал меня к себе как-то слишком… неправильно? От этих прикосновений внутри что-то неприятно замирало. С тех пор я стала держать дистанцию и списывала эти странности на то, что его родители были той самой нетрадиционной разнополой семьёй. И теперь, на фоне этого самого «бунта гормонов», у него, похоже, конкретно сместился моральный компас. В предыдущий вечер танцев на верхних уровнях он грубо отшил подошедшего к нему с очаровательной улыбкой Нейтана, а затем и вовсе ушёл задолго до конца вечера, оставив нам с Бри на память свой прожигающий взгляд. Я боялась, что если он продолжит так себя вести, то кто-то заметит. Мама заметит. И на правах советницы решит мне что-нибудь запретить. Например, общаться с ним. С моим лучшим другом, чёрт возьми. И разве не злом были эти проклятые гормоны?       В день, когда объявили о начале миссии, мама плакала, а потом сжимала мои плечи, гладила спину и долго-долго смотрела, словно боялась однажды забыть. Да, она знала, что этот день придёт, но, разумеется, глубоко привязалась ко мне. Инстинкт защиты потомства, так ведь? Я тоже плакала, понимая: возможно, я в этих стенах последний раз. Возможно, мы не сможем удачно приземлиться или сгорим в атмосфере, возможно, нас убьёт радиация или какой-то голодный мутант, как только мы окажемся на поверхности. Корабль простаивал долгие триста с лишним лет, пусть и мог бы привезти нас обратно, если бы мы создали топливо на Земле. Был ещё один корабль, куда больший и работающий на чуть другом топливе, но хлам от старых спутников на орбите не так давно разбил критически важную часть теплоизоляции. Её можно было восстановить, но требовались и время, и ресурсы. И всего как обычно было в обрез.       Нас собрали в главном зале «Ковчега», и в ожидании неизбежного мы неуверенно жались к стенам всей шеренгой. Каждый пытался выглядеть уверенно, но не получалось ни у кого. По коммуникаторам Совет объявил общий сбор, и народ постепенно подтягивался, глазея на нашу униформу. Лучшие инженеры станции изготовили нам специальные костюмы, адаптирующиеся под температуру. В холоде они должны были греть, а в жару — охлаждать, не давая потеть. Ткань имела две возможных расцветки: светло-серую для наилучшей видимости со светящимися вставками и тёмную, маскировочную. Их можно было менять по желанию, просто надев костюм наизнанку. У каждого на руке уже был надет усовершенствованный коммуникатор с радиосвязью в пределах мили, а с помощью усилителя, который установили в корабль, диапазон расширялся в десять раз.       В зал вошла Бри, и на мгновение наши взгляды встретились. Мне не хватило смелости вынести шок и боль, что отобразились в её светлых глазах. Она быстро зашагала ко мне, пересекла большую часть зала и вдруг остановилась, не дойдя несколько футов, будто наткнулась на ту самую невидимую стену, которая только что стала алмазно твёрдой.       Бри замерла между галдящей толпой ковчеговцев и нашей молчаливой «сотней», а потом озадаченно прошептала:       — Кларк… Как же так?       — Ты же знаешь, я не имела права, — растерянно ответила я, не в силах найти себе оправдания.       — Это нечестно. Почему ты позволила мне полюбить тебя? Чтобы сейчас улететь спасать мир и оставить меня в одиночестве?       — Бри, — это был крик о помощи, крик с просьбой прекратить, но звучал он сдавленно и шёпотом.       — Не надо. Ничего не говори. Я знаю тебя слишком хорошо.       — Я вернусь, Бри. Ты будешь ждать меня?       — Я не знаю, — порывисто бросила она дрожащим от слёз голосом и развернулась, чтобы исчезнуть в растущей толпе.       Никто из будущей экспедиции не проронил ни слова. Я поморщилась под их сочувственными взглядами: они знали это чувство. Но от их жалости мне стало ещё хуже, потому что я поняла: всё действительно потеряно. Из просто иллюзорной моя мечта превратилась в абсолютно безнадёжную.       Первым из правительства в зале появился господин канцлер, за ним прошагали восемнадцать советников. Каждый из них сегодня должен был потерять воспитанника. Так они расплачивались за власть и ответственность, и молча мужественно страдали. Как и моя мама. Проходя мимо нашей шеренги, она легко сжала мою ладонь, будто приободряя, а я от этого почти расклеилась. Защипало в глазах, и в горле застыл ком. Советники встали в ряд у стены между нами и ковчеговцами, которые всё прибывали на важное собрание. Место в центре зала оставалось пустым — никто не рисковал занимать его. Только канцлер Кейн шагнул вперёд, в самое сердце толпы, глядя на опасливо затаившийся народ.       Он усмехнулся:       — Знаете, что на самом деле забавно, дорогие сограждане? Человеческая история чрезвычайно богата на самоповторы. Вы все помните историю из древних книг про Ноя и его ковчег, которые выстояли против Всемирного потопа? Долгие годы они скитались по водной пустоши на огромном корабле, пока не пришло время вернуться и возродить цивилизацию. Возможно, через сотни лет потомки будут рассказывать эту старую, древнюю историю на новый лад. Потому что наше время пришло. Прямо сейчас. Мы все знали, что станция «Ковчег» — это наше временное убежище, пусть и убежище на долгие поколения. Каждый из нас всегда верил: однажды мы вернёмся домой, на Землю. И вот у нас за плечами три столетия в космосе, десятилетия исследований, годы планирования, тысячи часов бесплодных попыток достучаться до цивилизации молчаливой Земли. Пришло время набраться смелости, чтобы назваться гордым «земляне». Сегодня на секретном заседании Совет принял решение инициировать проект «Исход» и отправить первую исследовательскую экспедицию на поверхность планеты.       Кейн замер, тишина звенела резонансом от его мощного голоса. Толпа не шевелилась, замлев, а затем вдруг кто-то неуверенно захлопал. Аплодисменты волной разошлись по толпе и также быстро затихли.       Канцлер перевёл дух, заложил руки за спину и вновь заговорил:       — Эту сотню героев мы растили двадцать лет. Готовили, учили, воспитывали, вкладывали в них все те знания о родной планете, что у нас остались. Мы сделали их лучшими представителями человечества, избавив от болезней, подарив исключительный интеллект. Мы научили их анализировать и принимать решения. Мы научили их постоять за себя и за всех нас. Эта сотня молодых людей — наши первопроходцы, как те, что в древности пробирались сквозь жаркие прерии и непролазные джунгли. Каждый из них мог отказаться: не явиться на сегодняшний сбор без каких-либо последствий. И все сто человек совершили поступок исключительного мужества, стоя теперь среди таких же героев. Они готовы рискнуть своими жизнями ради блага нашей цивилизации, ради нашего с вами выживания. Возможно, когда-то они расскажут своим детям про этот день. День, когда блудные земные дети вернулись под крыло родной планеты, покинув космический Ноев «Ковчег».       И он замолчал. Несколько мгновений толпа хранила молчание, а потом засвистела и зааплодировала так, как я не слышала ни разу в жизни. Они смотрели на нас горящими восхищением глазами, кричали в нашу честь что-то неразборчивое. Канцлер сумел подсластить пилюлю: вдохновлённые улыбки сами собой нарисовались на наших лицах, но это были и улыбки горькие. Улыбки тех, кто решился на отчаянный шаг ради своих близких, рискнув всем, что у них когда-либо было. Но сердце билось отчаянно быстро, когда толпа подхватила клич «Сотня!» и ритмично хлопала нам. Они гордились нами. Они любили нас.       Они тоже знали, что мы смертники, и отдавали нам последнюю дань.       — Телониус, Эбигейл, — Канцлер повернулся к ряду Советников и развёл руками в приглашающем жесте. — Окажите нам честь и объявите офицерский состав экспедиции, как и положено по регламенту.       Мама нервно сглотнула, но быстро взяла себя в руки и с идеально ровной спиной встала рядом с Кейном. Советник Джаха поравнялся с ними парой секунд позже, ничем не выдавая своей тоски по улетающему сыну. Канцлер передал им список, мама взяла его первой и забегала глазами по экрану планшета. А затем нервно сглотнула ещё раз.       — Мы тщательно изучили результаты шести итоговых экзаменов, рекомендации Совета и результаты вашего голосования. Составили рейтинг, и на его основании были выбраны восемь лучших студентов, — я никогда не слышала голос отца Уэллса таким неровным. — Прошу сделать два шага вперёд тех, чьи имена сейчас прозвучат.       — Рэйвен Рейес, — мамин голос разрезал напряжённую тишину.       Смуглая черноволосая девушка шагнула вперёд. Я знала Рэйвен. Все у нас знали Рэйвен, а ещё лучше знали то, что она точно получит офицерский значок. В ней идеально сочетались авантюрный запал и рациональный ум. Она была лучшей в программировании и инженерном деле. Гордая улыбка Рейес, которая стояла вполоборота на два шага впереди нас, говорила: она это тоже знала.       — Джон Мёрфи, — прозвучало следующее имя.       Худощавый брюнет шагнул вперёд горделиво и в чём-то расслабленно, с хитрым прищуром зелёных глаз оглядываясь на оставшихся. Джон тоже был лучшим, но только немного в другом: неплохо дрался, принимал самые нестандартные решения, быстро соображал, идеально умел адаптироваться под любую ситуацию. По итогам экзаменов квалифицировался как идеальный выживальщик. Выбор советников был очевиден.       — Финн Коллинз.       Этот крепкий парень с непослушным ёжиком каштановых волос всегда был центром внимания на сборищах и вне их. В красноречии ему не было равных, поэтому многим нравилось его слушать. Обаяние, умение решать конфликты, дружелюбная мягкость, которую не следовало путать со слабостью — очевидно, Советники выбрали его за харизму.       — Монти Грин.       Советницу Ханну Грин, отвечающую за продовольственный сектор, знали все, как и её сына. Именно их усилиям мы были обязаны за каждый завтрак, обед и ужин. Кто-то мог не любить Гринов, но уважали их все. Кто-то в шеренге даже похлопал, приветствуя гения селекции, агрономии и инженерии в рядах офицеров.       — Джаспер Джордан, — прозвучало очередное имя, и бледный высокий парень с кучерявой шевелюрой занял место рядом с Монти.       Все знали, что они всегда вместе: не то друзья детства, не то пара, что уже всерьёз думала о семье. Такие вопросы задавать было не принято. Да и правда никого не касалась.       — Харпер МакИнтайр. — Вперёд шагнула худенькая русоволосая девушка.       За время обучения я её почти не запомнила. Только её выдающиеся баллы по ботанике, зоологии и неплохие результаты в геодезии. Её спокойствия и эмпатичной рациональности не доставало излишне взволнованным Мёрфи и Рейес.       А затем я вздрогнула, когда следующим тишину разрезало отрывистое:       — Кларк Гриффин.       Ладони вспотели, а ноги, словно по инерции, отмеряли два шага вперёд. Я? Офицер? Совру, сказав, что никогда не мечтала об этом. Я хотела этот чёртов значок и всю жизнь к этому шла. Но, получив, вдруг засомневалась: а вдруг результаты экзаменов ошиблись? А вдруг я не тот человек?       — Уэллс Джаха.       Пополнив нашу малочисленную шеренгу, Уэллс первым делом успокаивающе мне улыбнулся. Это напугало ещё сильнее. Теперь мы несли ответственность не только друг за друга, но и за ещё девяносто два человека. Впитанные с рождения субординация и дисциплина заставят их слушаться нас. Строгие правила были у нас в крови, как и уважение к вышестоящим, и отсутствие эмоциональных бездумных порывов. Космос смертелен, если творить в нём, что вдумается. Мы все это выучили множеством жестоких уроков.       Мы все тревожно переглянулись, когда нам раздавали значки. Нас было чётное количество, а Советники не торопились называть главу экспедиции. Значит, ждали, что мы сами выберем канцлера, как в настоящем Совете. Возможно, уже по прибытии на Землю. Если всё-таки сделаем это и приземлимся, не разбившись в лепёшку.       Нам дали сутки на то, чтобы закончить все свои дела, но после общего сбора я чувствовала себя безумно уставшей. Не было сил думать, не было сил идти к Бри с повинной. Наверное, она никогда меня не простит, если я не приду попрощаться — эта мысль съедала меня изнутри. Но я почему-то всё равно не шла. Возможно, улетать проще было именно так.       — Мы же увидимся ещё раз? Вы спуститесь к нам? Я так боюсь, мам.       — Тише, моя дорогая, тише. — Она обнимала меня так, как в детстве, когда мне снился страшный сон о разрушительной Третьей Мировой после многих часов фильмов об истории нашей цивилизации.       Мы с ней обе знали: стоит мне покинуть нашу каюту — и я не позволю себе сомневаться, бояться, трусить. Но пока что я изо всех сил цеплялась за прежний мир, где ещё не нужно было сражаться за жизнь. Где можно было обнять маму. И даже отца, который вдруг появился на пороге и тут же пожал мне руку.       — Горжусь твоим назначением, Кларк. Не подведи нас.       Я посмотрела на его почётную нашивку и улыбнулась:       — Горжусь быть твоей дочерью, главный инженер Гриффин.       Он всё ещё не отпустил мою руку, перевернул её ладонью вверх и положил на неё два металлических ободка. Один — маленький с крошечными блестящими камешками, второй — побольше диаметром и попроще, без украшений. Я удивлённо смотрела на сувенир. Кажется, раньше это называлось обручальными кольцами?       — Их привёз с Земли на «Ковчег» самый первый астронавт Гриффин. Его жена погибла ещё до Третьей Мировой, вот он и забрал их с собой в космос память о ней. Это их реликвия, которая передавалась у нас на протяжении поколений. — Разумеется, я помнила про древнюю традицию нетрадиционных семей обмениваться кольцами в знак верности. У нас на станции это не прижилось по причине, пожалуй, бесполезности, но сердце всё равно сжалось, когда отец согнул мои пальцы, пряча в них кольца: — Я знаю, это глупо, но, надеюсь, там, внизу, ты найдёшь кого-то, кто достоин носить второе кольцо. Первое по праву твоё.       — Но его размер слишком большой для девушки, — замотала головой я.       — Достойным может быть не только твой партнёр или партнёрша. Это может быть твой друг или…       — Или?       — Неважно, — усмехнулся он в ответ как-то печально. — Удачи вам.       И вот корабль проекта «Исход» мотало из стороны в сторону, ремни безопасности натягивались, сдавливая внутренности, а я всё бессознательно гладила золотистый ободок с шершавыми, почти острыми камушками и почему-то ужасно скучала по Бри. Я должна была с ней поговорить. Должна была предложить ей хоть что-то. Я бы выбрала её без колебаний, если бы не летела к поверхности Земли на скорости три тысячи шестьсот миль в час.       Все вздрогнули, когда раздался глубокий звук сирены, и после очередного рывка корабля механический голос слишком спокойно произнёс тревожное сообщение:       — Внимание, системный сбой. Невозможно включить инерционные компенсаторы автоматически. Торможение неэффективно, внимание, торможение неэффективно. До поверхности тысячу восемьсот миль. С текущей скоростью войдём в стратосферу через сто пятьдесят восемь секунд.       Сердце застыло в груди. Кто-то должен был добраться до пульта управления и разобраться, что происходит. Без компенсаторов шанс был пятьдесят на пятьдесят. Либо первичная система торможения справится сама, либо экспедиция и правда закончится вот так.       Мой взгляд застыл на светящейся приборной панели в нескольких метрах. Почему Атом, которому доверили управление кораблём, бездействует?       — Что ты задумала? — забеспокоился Уэллс, когда я вытащила свою ладонь из его. И тут же всё понял по моему решительному виду: — Даже не думай об этом, чёрт подери, не смей! Ты что, не знаешь, что с тобой станет, когда система выпустит аварийный парашют? Что ты…?!       О да, я знала. Меня со всей дури приложит к стене или потолку, когда корабль резко потеряет скорость. Скорее всего, я не выживу или получу тяжёлые переломы. Но и без компенсаторов шансы были так себе, а я отчего-то вдруг очень захотела жить. Не могло же всё это быть зря? Я схватила рычаг аварийной эвакуации под креслом, и тиски разжались, выпуская меня. Сколько там до стратосферы, сто пятьдесят восемь секунд?       Я рванула по коридору и увидела, как кто-то отстегнулся в ряду напротив. Рэйвен. Но я не остановилась. Бежала дальше, пока не уткнулась в полную кнопок, экранов и индикаторов панель. Ярко-красным мигали несколько десятков огней, предупреждения и ошибки сыпались по экранам. Атом обмяк в кресле без сознания, скорее всего, не выдержав перегрузки при падении.       — Быстро включи реверс двигателей и отключи подачу жидкого кислорода. Живо! — скомандовала Рейес, подлетая к правой консоли.       — Что?..       — Живо! — ещё раз крикнула она.       «Уже сто двадцать восемь секунд», — напомнила себе я. — «Сто двадцать восемь секунд до парашюта». Мы оттачивали знание рычагов и кнопок до тошноты. Я знала детальный порядок. Вниз, вверх, вправо, зелёная кнопка.       — Включён обратный ход, — пробормотала система, и нас тряхнуло и прижало к полу. Рейес не отрывалась от пульта и что-то напряжённо строчила на клавиатуре. — Ошибка запуска системы управления клапаном сброса давления. Тестовый запуск компенсаторов успешен.       — Обратно! — скомандовала она, но я и без её инструкции уже включала режим торможения. Система бормотала что-то под потолком, Рейес ругалась ей в такт и выкрикивала команды. Кому-то следовало сесть в кресло пилота. Рейес следовало. Но у неё не хватило мужества выкинуть Атома на произвол судьбы. На смерть. Через двадцать. Девятнадцать. Восемнадцать…       — Инерционные компенсаторы успешно запущены. Текущая скорость — сто двадцать миль в час. Аварийный парашют будет выпущен через десять, девять…       Сердце билось где-то в горле, когда я дрожащими руками пыталась застегнуть ремни. Я успела защёлкнуть только один, когда система предупредила о парашюте, и нас так дёрнуло вверх, что внутри всё скрутилось в тугой сосущий узел. Ещё сильнее всё сжалось, когда я представила: никаких ремней. Металлические стены и потолок. И я.       — Ты ненормальная, — подтвердил Уэллс.       А потом мы с грохотом рухнули на Землю, и такой жуткий скрежет металла я слышала впервые. Нас несло куда-то вбок, переворачивало, перекручивало и тащило в сторону, словно корабль катился, прочёсывая собой всё. А потом всё затихло. Вокруг повисла самая страшная тишина в моей жизни. Мы уже умерли?       — Приземление прошло успешно. Температура за бортом составляет плюс пятнадцать градусов по Цельсию. Уровень кислорода в атмосферном воздухе — двадцать целых две десятых процента. Внимание! Повреждены первый блок двигателя, боковые ускорители, уничтожена обшивка сектора 5-C, 5-В, 5-Е, а также…       Вздох вырвался из груди сам собой. Я смотрела в широко распахнутые глаза Харпер и Монти напротив, Уэллс справа от меня тихо засмеялся. А потом мы захлопали, хлопали в ладоши, словно безумные, потому что больше не знали, как выразить это чувство всепоглощающего восторга.       Мы — живые. И мы — дома.