Сто тысяч миль

      Над городом снова развевался чёрный флаг. Это значило одно: ночью одна из наших матерей потеряла своё дитя. Город потерял ещё одного жителя. Человечество потеряло ещё один шанс. Хотелось на осколки разбить каменное укрепление с флагштоком в порыве бессильной злобы, но я знал — не поможет.       Тот, кто мог бы помочь, сидел прямо передо мной. Отряд Райдера схватил гадёныша три недели назад на границе с территорией Водного Клана. И до сих пор, спустя все эти недели, он всё ещё смотрел насмешливо, одним своим видом крича, что он — посторонний. Его короткие волосы уже отрасли в неряшливый спутанный ком, но оставались всё такими же блеклыми, почти бесцветными. Вместе с ними светло-серый цвет его глаз отдавал чем-то дьявольским. По-иномирному чужеродным.       — Сколько вас сейчас в Горе?       И снова — молчание. Не помогли ни угрозы, ни излишне инициативные допросы разведчиков командира Пенна, где не стеснялись применять кулаки. Ничто не помогло — чужак даже имя своё не назвал, поэтому между собой мы прозвали его Хиляком. Горцы никогда не отличались великолепной физической формой: низкорослые, коренастые, тонкокостные и неизменно трусливые. Этот казался пока самым крепким, упрямым и выносливым из всех. Свою унизительную кличку он получил исключительно за вредность и вопреки всему был первым за сотню лет, кому повезло прожить на поверхности так долго.       Приходя изо дня в день, я ожидал наконец увидеть покрасневшие белки глаз и лихорадочную дрожь. Было уже пора. Так, согласно хроникам, и случилось с последними из горцев, которых не убили сразу. С тех пор никто не видел смысла брать их в плен. Теперь же болезнь будто игнорировала существование гадёныша, возможно, полагая, что убить такую жертву — чести мало?       — Почему вы все ещё не умерли от болезни? Что даёт тебе иммунитет?       Ответом мне было лишь эхо собственного голоса. Горец даже не считал нужным продолжать смотреть — отвернулся, словно от глубочайшего отвращения. Хотелось хорошенько приложить его о стену и вытрясти всю душу. Ночью от инфекции умер трёхмесячный малыш, его не смогли спасти, а этот всё молчал. Упивался своим положением, наслаждался нашим бессилием и так дрожал за своих, которые уже, наверняка, и думать о нём забыли!       — Что вы задумали? Зачем отправили на поверхность такую большую группу? Чего вы добиваетесь? Отвечай, чёрт тебя дери.       — Когда вы уже убьёте меня, землянин? — соизволил, наконец, прохрипеть он. — Я до смерти устал слушать твои вопросы.       Мы ни за что его не отпустим — это было очевидно всем. Как и то, что нам нечем было ему угрожать. Это был тупик. Он был готов умереть, у наших воинов и без того давно чесались руки закончить начатое, но, к сожалению, трупы не умели отвечать на вопросы.       — Мы можем заключить соглашение. Договориться. Разве не понимаешь? Почему молчишь?       — Вы хотите захватить наш дом и вырезать всех там, — снова подал голос Хиляк. — Ты это понимаешь. Я это понимаю. На какие ответы ты рассчитываешь?       Чёртовы подземные крысы.       — Мы не дикари, — я ответил спокойно. — Мы просто хотим выжить. Нам нет никакого смысла убивать ваших людей, если вы поделитесь.       — Что помешает вам потом передумать? — в его взгляде появилось что-то пугающее. Цепи звякнули о каменный пол, когда он дёрнул руками, скривившись. — Твои дружки охотно припоминали мне грехи предков, когда избивали. Они не выглядели виноватыми.       — Нам нужны ответы, — это прозвучало почти оправданием.       Проклятье, я что, его уговаривал?       — Убей меня и прочти свои ответы на моих кишках.       — Увидимся завтра, Хиляк.       — Вы все одинаковые, — презрительно выплюнул гадёныш мне вслед. — И ты такой же, как и все.       — Я очень надеюсь, что ты успеешь перед смертью пожалеть о своей предвзятости, — оглянувшись, бросил я.       Железная дверь за моей спиной захлопнулась с гулким эхом. Ледяные цепи на сердце зазвенели в унисон. Ещё один бесполезный день, в который никто не будет спасён.       Мы были потомками тех, кто с невероятным мужеством отвоевал своё право на существование у самой природы, и у нас в крови навсегда отпечаталась ненависть к тем, кто жил благодаря своей трусости. К таким, как Хиляк. Но если случившееся с цивилизацией чему-то нас научило, так это необходимости пораскинуть мозгами перед тем, как начать махать топором. Крысёныш ошибался. Пусть горцы эгоистично оставили себе все блага, пока мы боролись за выживание каждый день… Это было поводом презирать их, но не поводом устраивать геноцид.       Но это не значило, что мы хоть когда-то забудем. Не забудем. Никогда.       Во время Большой войны на поверхности не спасся никто. Только укрывшиеся в Горе смогли пережить самые страшные годы, когда радиация была так велика, что убивала за сутки. А после настала многолетняя зима. Небо почернело от сажи и пыли, не зрел урожай, гибли завязи и побеги, температура стала почти невыносимой для жизни. Согласно дневникам предков, их всех уберегло высокотехнологичное подземелье под толстыми слоями камня. Однако искусственные фермы не могли производить бесконечные ресурсы, и те кончались быстрее, чем хотелось бы. Особенно это стало заметно, когда стали появляться дети. Никому не хотелось умирать с мыслью, что он — последний в человеческом роду, и многие искали утешение именно в потомстве. Итогом стали массовый голод, беспорядки, беспощадные схватки за кусок хлеба, безуспешные попытки регуляции рождаемости и череда переворотов. Ни одно правительство не смогло насовсем остановить этот адский маховик, потому в итоге было принято ужасающее в своей радикальности решение: изгнать всех несогласных, особо бойких, упрямых, а ещё «бесполезных» — преступников, старых и больных. Внутри им было нужно тупое, покорное и молчаливое стадо, а от тех, кто не хотел им быть, попросту избавились. Те, кто не смог принять такое от своих лидеров, те, кто не смог бы дальше смотреть им в глаза каждый день, тоже ушли вместе с изгнанными.       В Горе ждали, что все рано или поздно погибнут от агрессивной среды, радиации, голода, от когтей хищников, болезней и беспощадного климата.       Они просчитались.       К тому моменту прошло уже несколько десятилетий. Погода успела стать мягче, сажевые облака рассеялись. Долгую зиму не пережили многие виды животных и растений, но по законам природы система стабилизировала сама себя. Новый мир возвращался к жизни. Для наших предков, родившихся и выросших в подземелье, адаптация ко внешним условиям была долгой и трудной, но всё же они справились. Горные крысы в приступе лицемерного милосердия напоследок позволили им забрать некоторые энциклопедии, справочники, книги о науках и инженерии. Часть знаний оттуда немного устарела из-за изменений во флоре и фауне, но остальное пригодилось как никогда. Со временем на месте хлипких хижин постепенно стали вырастать каменные укреплённые крепости. Голодные хищники не уставали искать добычу в поселениях, и высокие стены поначалу были не блажью, а инструментом выживания. Но со временем голодных тварей оттеснили обратно в пустоши и непролазные чащи лесов, постепенно истребив мелкую дичь в предместьях городов. Это открыло дорогу расселению по соседним территориям, торговле и обмену товарами. Благодаря новым ресурсам из других регионов начался рост производств.       Всё шло просто замечательно, пока однажды с разрушительным ураганом с юга не пришла страшная эпидемия. Рано или поздно симптомы начинали появляться у каждого: покраснение глаз, сыпь, чесотка, лихорадка, невыносимая боль во всём теле. Потом всё затихало, будто организм терял надежду победить заразу, а сам человек плавно и жутко угасал на глазах без малейших внешних признаков болезни. Дети умирали на руках родителей, родители подле детей. Не было никаких лекарств и не было возможности их создать. Ближайшая лаборатория находилась в Горе, а горцы никогда не спешили нас спасать. Это была катастрофа, очередная и, казалось, та самая, что, наконец, положит всему конец. Но часть из наших предков всё-таки справилась с таинственной заразой. Природа наградила каждого второго способностью побороть вирус, и этот иммунитет передался их детям, а затем и детям их детей. Он остался с нами до сих пор.       И пусть наши предки с огромными потерями победили в битве, но так и не выиграли войну. Мы всё ещё вымирали. Не так стремительно, как от эпидемии, скорее постепенно, так, чтобы каждый смог видеть наш общий конец. Последствия Большой войны оставались нашими неизменными спутниками на протяжении всех этих столетий. В книгах из Горы говорилось, что радиация напрямую влияла на репродуктивные способности человека, и мы могли убедиться в этом воочию. Появление на свет детей уже больше столетия перестало быть данностью. Оно стало редкостью, везением, почти чудом, потому те, у кого был дар зачатия и рождения, теперь занимали одну из высших ступеней в нашем обществе. Мужчины, способные зачать, никогда не были обделены вниманием девушек, а для девушки стать матерью означало и вовсе достичь высшей ступени социальной иерархии. Матерей все уважали, почитали и охраняли; их всегда ограждали от трудной работы, обеспечивали все их нужды и зачастую не смели возразить почти ни в чём. Не потому что было нельзя, а потому что как можно было относиться иначе к женщине, способной на истинное чудо рождения?       Поэтому управление внутренними делами нашего Клана было отдано Совету матерей. Никто даже не смел покушаться на их право принимать решения по вопросам хозяйства, распределения ресурсов, а также вопросам правосудия. Последнее слово в конфликтах матери получили вовсе не потому что вырвали это право силой. Кому, как не им, было знать цену жизни? Они буквально её создавали. И то, за что подчас стоило влепить хорошую оплеуху, матери принимали со снисходительной улыбкой и убеждали простить. Назначали справедливое, но милосердное наказание. Они сохраняли мир и склеивали наше сообщество своим неоспоримым авторитетом.       Но внешний мир за стенами города всё ещё оставался крайне опасным местом. Поэтому Военный Совет тоже никогда не оставался без работы. Под землёй недалеко затаился вековой враг. Хищников стало меньше, но выжили самые опасные. Да и проблема бандитов из пустошей стояла острее некуда: они не чурались как атак городов, так и грабежей торговых обозов и случайных путников. С соседними Кланами нас разделяли огромные расстояния, поэтому часто приходилось сопровождать караваны, патрулировать территории на границах и искать логова разбойников, чтобы успеть атаковать первыми.       А внутри городских стен всего этого словно бы не существовало. Улицы уже были людными. Близился месяц Солнца, а значит, сбор урожая и общий праздник жизни, такой, какой мы могли себе позволить. Торговцы уже выложили свои лучшие товары, на площадях царило всеобщее оживление, да и температура позволяла не кутаться в шерстяные тулупы по самый подбородок. Меж лавками зазывалы приглашали зайти в магазины, устроиться в подмастерья к плотникам или строителям, объявляли про вечерние развлечения с постановками или спортивные состязания.       Почти в самом центре площади, забравшись на два хлипких ящика, вещал проповедник, зазывая в религию «Второго Рассвета». Поверх балахона он был обвешан деревянными треугольными амулетами с вырезанным в центре глазом с расходящимися лучами. Толпа в основном проходила мимо, не заинтересованная в сомнительных правилах какого-то Всевышнего, и даже не соблазнялась на их бесплатные безделушки. Когда я бывал в других городах, особенно далеко от нашего Клана, то видел целые толпы, внимающие этим людям в балахонах. Их правила хорошо стыковались с верованиями крайнего юга и крайнего севера, где выживание в условиях лютого холода или жаркой пустыни было куда более сложной задачей. Традиции там в целом были куда жёстче, поэтому им и нравился «Второй Рассвет» — за призывы к жертвам во имя высшего общего блага и отказу от свобод. Но с нашим общественным укладом это не сходилось примерно никак. Логика Советов была проста и понятна: чтобы человек ничего не нарушал, не стоило ему ничего запрещать. Стать разведчиком? Строителем? Лекарем? Учёным, что собирает информацию о прошлых достижениях человечества и делает выводы о его прошлых ошибках? Стать матерью? Отказаться ей быть? Любой путь был открыт каждому. Если держать вольные натуры в четырёх стенах, то они найдут способ выплеснуть свою энергию и устроят в городе беспорядок. Зато в пустошах их силе есть хорошее применение. А если насильно выгонять к хищникам несмелых домоседов, то можно не только потерять их самих, но ещё и целый отряд. Обязательным условием было только соблюдать общий закон и приносить пользу, а какую именно — каждый решал сам.       В штабе ближе к полудню по обычаю было шумно: патрули проходили ротацию, у приёмных толпились горожане с прошениями, к тому же за назначениями подтягивались другие командиры.       — Что ты, опять к этому ущербному ходил? — насмешливо протянул друг. — Не достало ещё?       — Достало, — вздохнул я. — Но и его тоже. Может, однажды?..       — Ага, — хохотнул Линкольн. — В тот день, когда солнце сядет на востоке, а взойдёт на западе. На что ты только надеешься?       — Эти гады что-то задумали. Можно ли надеяться, что что-то хорошее? Сомневаюсь.       — Командир не выглядит заинтересованным в этой проблеме, — пожал плечами он. — Я могу его понять. Толку вести переговоры с крысами? Они всё равно только лгут.       — Но он до сих пор не приказал его прикончить. По-твоему, почему?       — Чтобы тебе было не скучно в свободное время, — хохотнул Линк и хлопнул меня по плечу, будто желая поскорее перевести тему: — Знаешь что? Мне тут нашептали, что рубежи на северо-востоке со следующей недели — наши. Командир считает, что мы уже засиделись в городе, и, судя по тому, как тебе скучно, что ты уже с этими вот общаешься, он прав… Короче, прошлый патруль уже отозвали.       — Два отряда? В той глуши? Зачем? Охранять трупы на Перевале Мертвецов?       — Что, даже не думаешь, что там могут бродить ещё горцы? Вдруг поймаешь себе ещё одного любимца?       Закатив глаза, я мотнул головой.       — Иди к чёрту.       — Октавия захочет с тобой, да? — внезапно сменил тему Линкольн. — Она же напросится в пустоши?       Я вздохнул. Моя сестра прекрасно знала, что создаёт проблемы, и именно поэтому продолжала их создавать. До момента, как ей исполнилось шестнадцать, ничья голова ни о чём не болела. Но с тех пор прошло уже два года, и все успели позабыть это ощущение. Ей очень нравилась работа разведчиков, нравились пустоши и ещё больше нравился Линкольн, и это настолько всё усложняло, что я вздохнул ещё раз.       — Думаешь, я смогу ей запретить? Она даже нашу матушку не слушает. Даже если мы запрём её в подвале, то на следующее утро она всё равно разбудит меня в пустошах своим «эй, братец».       — Она говорит, что готова, но на самом деле совсем не готова, — отчеканил Линкольн.       — Я знаю. Но кто из нас вообще был готов? — парировал я, пока друг всё ещё испытующе смотрел на меня. — Лучше пусть идёт со мной, чем сбежит сама или рванёт со своими сопляками из учебки. Может, хоть так поймёт, что это всё-таки не её.       — Ты же понимаешь, что это будет? — тяжело вздохнул он.       — Отличный повод вам наконец-то разобраться между собой, правда?       — Ага, и твари, конечно же, подождут, пока мы будем выяснять отношения, — закатил глаза друг.       — Раз всё остальное не помогает, то, может, хоть так? — усмехнулся я.       Как выяснилось на собрании, Линкольн оказался прав. С того самого мгновения я уже знал, что меня ждало: сестра встретила меня со взволнованным нетерпением, стоило только показаться у матери на пороге.       — Братец! — уставилась на меня она горящим взглядом. — Ты же помнишь, что обещал взять меня в следующий поход? Пора исполнять то, что обещаешь!       — А ты в курсе, что с нами идёт Линкольн и его отряд? — поспешил разочаровать я.       По лицу сестры пробежала тень озабоченности, а затем отобразился глубокий мыслительный процесс, сменившийся коварной улыбкой.       — Тогда я тем более иду. Это что, должно удержать меня здесь? Мне нечего стыдиться, это он должен мучиться, а не я.       — Пустоши — это не совсем место для… вот этого вот всего, — покачал головой я. — Просто напоминаю, знаешь.       — Не понимаю, о чём ты, — гордо вздёрнула голову она.       Я не сдержал полный усталости вздох. Сестра впервые увидела Линкольна восемь зим назад, когда мы с ним собирались в наш первый серьёзный поход. Тогда она была ещё совсем ребёнком, мелкой и раздражающей сестрицей, которая постоянно прибегала посмотреть на наши с ним тренировки. Отчего-то решив, что это всё безумно весело и захватывающе, она вбила себе в голову мечту ходить в пустоши, как и мы. И вот наблюдала, запоминала приёмы, оттачивала мастерство сама по себе. Зимы шли, Октавия взрослела, и как только ей исполнилось шестнадцать, к вящему неудовольствию матушки она правда записалась в разведчицы. Последовавший огромный скандал только закалил её упрямство.       Полгода назад, уже на середине своего второго года обучения, сестра наконец-то уговорила Линкольна на спарринг и почти уложила его с помощью хитрости в первом же раунде. Почти, но Линку этого было достаточно для смертельного оскорбления. Они сходились в неравной битве ещё несколько раз, в которых у сестрицы не было шансов, но она всё же старалась с завидным упорством. А потом это их соперничество вылилось во внезапный роман. И пусть у меня было примерно миллион аргументов против этого всего, никто слушать, конечно же, даже не пытался. И вот мы были здесь.       — Что конкретно ты от него хочешь? — испытующе взглянул на неё я.       — Это тебя не касается.       — Там, — я взмахнул рукой, очерчивая невидимый горизонт, — всё меня касается, потому что я отвечаю за тебя.       — Как же ты достал играть в няньку, самому не противно?       — Проклятье, Октавия, я же могу как-то вам помочь…       — Не можешь, — отрезала она. — Ну, можешь, только если отмотаешь время назад и убедишь своего распутного друга не клеиться к другим и не обжиматься с ними у всех на глазах, и…       Тави не договорила, задохнувшись от возмущения, пока я оторопело моргал.       — Что? Ты… Это всё… Из-за этого? Это всё?       — А что, этого недостаточно?! — взвилась она. — Мне плевать на все эти обычаи, я хочу по-своему, хочу с одним и навсегда, целую жизнь, чтобы мы были друг у друга одни, и вообще… что? Что смешного я сказала, проклятье?!       — Ты откуда это всё взяла вообще? — едва сдержав очередную порцию веселья, спросил я. — Впервые решила поинтересоваться древней историей и сразу попала не на тот раздел?       В хрониках упоминалось, что раньше, до Большой войны и у предков в Горе, и даже у наших основателей ещё оставались такие традиции — жить вместе с одним и тем же партнёром чуть ли не до самой смерти. Но после прихода хвори, с учётом последствий всё той же войны, за столетия борьбы за жизнь всей цивилизации они постепенно канули в лету. Такая позиция казалась не только невероятно древней, но ещё и крайне вредной. Дар рождения зависел не только от женщины, но и от мужчины, с которым она была. Иногда со сменой партнёра случалось чудо — и появлялся повод для празднества в нашем городе. Пока над городом снова не взмывал в воздух чёрный флаг.       — Какая ещё история? — недовольно фыркнула сестра. — По-твоему, мне нужны какие-то старые книжки, чтобы решить не делиться с кем попало тем, что моё?       — С учётом, что ты хочешь организовать Линкольну своеобразный пожизненный срок, ещё по соседству с собой… ещё и права собственности предъявляешь, будто он домашняя скотина… Знаешь, наверное, я теперь лучше его понимаю, — усмехнулся я.       — Хочешь сказать, никогда не думал о таком? Вот ни разу? Не хотел бы, чтобы твоя Эхо осталась с тобой навсегда?       — Не-а, — хмыкнул я. — Идеи рабовладения мне не близки, сестрица.       — Знаешь, я хочу верить, что когда-нибудь ты поймёшь, как ошибался, смеясь надо мной, — это прозвучало почти угрожающе. — Я очень надеюсь, что ты прочувствуешь всё это на своей шкуре. И вот тогда уже я буду смеяться, братец, слышал меня?       — Как скажешь, — снисходительно бросил я.       — Только не говорите, что обсуждаете то, о чём я думаю, — матушка вошла в гостиную, встречая нас напряжённым взглядом, с тревогой, плохо замаскированной под строгость. — Ты опять собираешься в пустоши?       — Такова воля Совета, — развёл руками я.       — Твоё любимое оправдание, — ещё сильнее нахмурилась она. Взглянула на сестру: — А ты чего такая довольная?       — А я тоже иду. С ним, — беззаботно ответила Октавия.       — Вы хотите, чтобы я сошла с ума, — она схватилась за переносицу, зажмуриваясь. — Дважды за этот день.       — Командир усиливает патрули на северо-востоке и вряд ли делает это просто так, — сказал я. — Это не блажь и не развлечение, это приказ.       — Вот именно поэтому я не хочу, чтобы вы шли, — тут же отрезала матушка. — Значит, там опасно. И ладно твоя безответственная сестра, всё ветер в голове, бунт, только бы доказать, что взрослая, но твой-то уже затянулся!       — Я не безответственная! — тут же взвилась Тави, вспыхнув от возмущения.       — Не время пререкаться, — резко ответила ей матушка и снова посмотрела на меня: — Ты не думаешь обо мне, но хотя бы подумал об Эхо? Подумал, что будет с ней? Что ей нельзя волноваться? А уж тем более слышать плохие новости? Что, если с тобой что-то случится?       — То есть потенциальные разбойники под стенами — это недостаточно плохие новости? — вскинул брови я. — Отсутствие дефицитных антибиотиков — тоже недостаточно? Только мои проблемы могут заставить её волноваться? Поэтому я должен бросить всё, ослушаться приказов и остаться?       — Не заставляй меня вспоминать Джину и прошлое. Ты очень важен для неё, — матушка сложила руки на груди, грозно глядя на меня.       — И я скоро вернусь. Я иду на задание, а не на казнь. Спасибо, что веришь в меня, кстати говоря.       — Её беременность — это дар богов, и мы должны её всеми силами беречь, — её тон стал раздражающе назидательным.       — И делать это — работа вашего Совета, — напомнил ей я. — А работа моего — давать вам делать свою. Может, трагедии этой ночью можно было бы избежать, если бы мы чаще ловили горцев?       Я знал, что бил по больному. Бесчестно и ниже пояса. Ни одна мать не могла остаться равнодушной к горю другой.       — Ты должен присматривать за Тави, — сдалась она. — Она не должна пострадать.       — Я сама могу за собой присматривать! — снова встряла сестра.       — Обещаю, — я смягчил тон, полностью её игнорируя. Весело усмехнулся: — И мы идём с Линкольном, так что он присмотрит тоже.       — Зайди к Эхо. Хотя бы ненадолго, — добавила матушка, снова назидательно хмурясь.       Я тоже нахмурился, но уже раздражённо.       — С этим я как-нибудь сам разберусь, ладно?       Наш недолгий роман нравился мне абсолютно всем. Точнее, нравился до того самого момента, как он превратился из приятного времяпрепровождения в стратегический ресурс Клана. Теперь слишком многие пытались сунуть нос туда, куда не следовало, и переносить такое даже от матушки было тем ещё испытанием. Не говоря уже о ком-то ещё. Эхо была счастлива, потому что мечтала об этом, как и многие девушки в городе. Я же никогда не ставил всё это себе самоцелью, не мечтал об отцовстве, предпочитая свою свободную жизнь и службу, и никогда не делал из этого тайну абсолютно ни для кого. И каждый раз почему-то все думали, что всё во мне тут же изменится, стоит случиться чему-то… вроде этого. Будущих матерей опекал весь Совет и обеспечивал весь Клан. К чему там был ещё и я?       В последний вечер перед нашим уходом на задание город отмечал день основателей — тех самых, что когда-то построили здесь новую цивилизацию после изгнания из Горы. К наступлению темноты праздник уже вовсю набирал обороты, и пропустить его было буквально невозможно: он был повсюду. Над людными улицами растянулись сплетённые из цветов гирлянды, сияли фонарики, в воздухе плыли ароматы жареного мяса и свежеиспеченного хлеба, всё смешалось: голоса, смех, звон кружек, музыка и нестройное пение. По сторонам то и дело мелькали знакомые лица, и мы обменивались краткими кивками и мимолётными жестами.       С Эхо мы не виделись уже несколько дней. Я был поглощён сборами в путь, подготовкой отряда и чтением нотаций своей неугомонной сестрице, она — наверняка, от души наслаждалась роскошью и почётом своего нового положения. В толпе я заметил её как раз там, где и ожидал найти: в компании других подопечных Совета матерей, навеселе, неторопливо пританцовывающими в ритм музыки. Плечи открыты, линия ключиц выделялась под мягким светом фонарей, пышная грудь подчёркивалась тканью платья — не слишком откровенно, но достаточно, чтобы невозможно было не заметить формы. Она определённо всё ещё притягивала взгляд.       Когда я коснулся её плеча, Эхо сразу обернулась, слегка удивлённая, но замешательство быстро сменилось благодушным оживлением.       — Вот ты где, — произнесла она со внезапным упрёком. — Я уже думала, ты совсем исчез. Где был? Везде искала тебя.       Следом её глаза тут же блеснули, а на губах появилась игривая усмешка, будто это было не столько обидой, сколько своеобразным флиртом.       — Был немного занят. Я ухожу на рассвете. Патруль. На месяц точно. Скорее всего, дольше.       Она замерла, и ресницы её дрогнули.       — На рассвете?       Эхо взглянула в сторону, в ту часть толпы, где девушки смеялись и танцевали, обнявшись. В её позе всё ещё была привычная лёгкость, но что-то в её выражении изменилось.       — Значит… — она запнулась, собираясь с мыслями. — Значит, не останешься на празднование?       — Как бы ни хотелось, нет, — пожал плечами я. — Завтра подъём до рассвета.       Её взгляд снова скользнул по танцующим, затем вернулся ко мне.       — Тогда мы уходим сейчас.       — Что? — вырвалось у меня удивлённое. — Нет. Зачем? Останься. Тебе ведь здесь весело. Я просто хотел попрощаться лично.       — На следующее веселье ещё успею, — мотнула головой Эхо. — А когда ещё мы проведём время вместе?       С этими словами она подалась вперёд, ко мне, и прижалась, обхватывая за шею. Её тепло ощущалось даже через ткань одежды, а дыхание заметно участилось, словно мы протанцевали под заводную мелодию половину вечера вместо одного дурацкого диалога. Да и что было дальше обсуждать, когда она откровенно прижалась ближе? Я был не против расслабиться, да и она тоже.       Спальню освещал лишь тусклый свет ночника, который отражался на её волосах и бликами ложился на обнажённую спину. Эхо, казавшаяся спокойной и расслабленной, лежала на боку, подперев голову рукой, и внезапно спросила:       — Ты никогда не думал уйти из Военного Совета?       Я выдохнул, невольно хмурясь. Это был не первый раз, когда я слышал подобный вопрос, но впервые это было от неё. И впервые — в такой обстановке. Внезапно это так резко выдернуло обратно в реальность, что не хотелось даже ничего отвечать. Кто надоумил её на такое? Матушка? Или с чего она решила спрашивать о таком сама? Её братья занимались фермерством, и чёрт возьми, Эхо лучше многих должна была знать, как важны были патрули.       — Что, если никогда? — ответил я, глядя на неё с вызовом.       — Почему ты не хочешь сменить работу на что-нибудь такое… когда ты мог бы никуда не уходить?       — Знаешь, если надо объяснять, то не надо объяснять, — поднявшись, тряхнул головой я. Потянулся за рубашкой, всё же не желая продолжать этот разговор, ведь уже чётко знал, что последует дальше.       — Это всё так опасно. Оно не стоит твоей жизни, разве не понимаешь? — поспешно сказала она, потянулась, но я отстранился.       — А твоей? — приподнял брови.       — Ничьей не стоит.       — По-твоему, так бывает?       — Но ведь ты мог бы…       — Мне пора. Доброй ночи, Эхо.       Наутро уже за пару кварталов слышались смех и перешучивания отрядов. Рокот их голосов эхом прокатывался по каменным дорогам. Центральные улицы и рыночные площади теперь, в рассветный час, казались непривычно широкими и пустыми. В толпе я сразу же разглядел сестру. Разумеется, она уже была здесь. Я бы не удивился, узнав, что она явилась первой.       — О! Командир! Сколько можно тебя ждать? Опять Эхо не хотела выпускать тебя из постели?       Волна хохота прокатилась по двум отрядам.       — Если что, всегда можешь обратиться ко мне, дружище, если не справляешься, — загоготал один из разведчиков.       — На помощь тебя каждый здесь позвал бы последним, — искренне заверил я.       — Вот только на запасной вариант и годится, — поддерживая, насмешливо бросил Линкольн.       — А ты, командир, сам-то ты далеко ушёл? — заголосил обиженный. — Я слышал, ты тоже не совсем ладишь с женщинами!       — Со мной они хотя бы разговаривают, — парировал Линкольн, и отряды снова довольно заулюлюкали. Мы с Линкольном переглянулись, едва заметно усмехнувшись друг другу, но резкий взгляд от Тави в его сторону тут же заставил его напрячься. А потом она так же резко глянула на меня. Чёрт, ну когда они уже там разберутся между собой? Достали, право дело.       — Ну, что ты, не забыл упаковать пелёнки? — усмехнулся друг. — А то встреча с тварями, знаешь…       — Не переживай, — отсалютовал я ему. — Для тебя как раз штук десять взял.       У последних городских ворот к нам присоединились охотничьи псы — массивные создания размером чуть меньше среднего медведя. Их мощные тела покрывала грубая блестящая шерсть, лапы ступали бесшумно и одновременно оставляли на мягком грунте глубокие следы, а крепкие челюсти могли потрепать любого противника. Их нетерпеливость и бодрость слишком уж напоминала нездоровый энтузиазм Октавии, которая также подпрыгивала от предвкушения. Отчего-то я был уверен: наш долгий путь сквозь скалы, лес, реки и холмы точно собьёт с неё спесь.       Тем не менее, она держалась лучше, чем я ожидал. Уже на второй день на вечернем привале шутила со всеми так, будто ходила с отрядом вечность. Лёгкие подколы и обмен насмешками у костра всегда были частью походов, той, которая хоть как-то снимала напряжение от долгих переходов и необходимости каждый миг быть начеку. В этот вечер отряды привычно перешучивались, а я смотрел в ночное небо, мысленно соединяя звёзды в созвездия. Только в пустошах оно было таким ясным и так завораживало.       В его бесконечной черноте мерцали звёзды, и в их плавном сиянии вдруг вспыхнула яркая точка. Сначала не очень заметная, словно одна из далёких светил решила подмигнуть случайному наблюдателю, но с каждой секундой она становилась всё больше. Всё… ближе? И перестала мерцать — горела всё ярче и ярче.       — Что за чёрт?.. — пробормотал я.       — Что там? — заинтересовалась сестра.       — Без понятия, — ответил я, не в силах отвести взгляд от странного объекта. — Сама взгляни.       Тави задрала голову и тихо ахнула. Все повторили за ней и замерли — не заметить маленькое солнце, внезапно взошедшее в ночи, было уже невозможно. Оно всё увеличивалось в размерах, а следом вился длинный шлейф из света и огня, будто нечто с огромной скоростью падало вниз, сорвавшись с небосклона.       — Это что, комета? — послышались напряжённые шепотки разведчиков.       — Какая ещё комета? Они разве могут быть так близко?       — Может, эти… космические камни? Как их там?       — Мета… Мате…       — Я вспомнил! Метеориты!       — А разве не такой когда-то всех тут угробил? Про каких-то там динозавров такую байку рассказывали!       — Не всех! Иначе как бы мы тут стояли?       — Ну, да, чёртовы горные крысы опять всё переживут…       После мрачного пророчества все замолкли, уставившись ввысь. Не было слышно ни единого звука, казалось, будто весь мир затаил дыхание, пока от пылающего объекта отрывались куски и разлетались искрами по небесам. Он всё падал и падал, и с каждым ударом сердца в голове проносилась мысль: может, мы правда все умрём в огне, стоит ему только коснуться земли?       Казалось, в последние моменты жизни всё должно было пронестись перед глазами, но в голове было до звенящего пусто. Я даже не знал, о чём стоило бы думать в такой момент, только мысленно считал: три… два… один… Маленькое солнце исчезло вдалеке за горизонтом, на миг очертив светом кроны многолетних сосен, и потухло точно также быстро, как появилось. До сих пор не донеслось ни звука. Все подскочили, приняв боевую готовность, стали обеспокоенно копошиться, но ничего так и не произошло. Ни спустя секунды, ни спустя несколько минут.       — Чёрт подери, что это вообще такое было? — из тона Тави напрочь исчезла привычная беззаботность. Теперь она выглядела напуганной.       — Не знаю, но, похоже, нам стоит узнать, — тихо сказал я.       — Согласен. Мы обязаны это проверить, — Линкольн, по-прежнему спокойный, но уже настороженный, сжал рукоять своего ножа. — Патруль мы всё-таки или нет?       Мы нашли загадочное место спустя почти день после того, как покинули последнюю стоянку. Мы поняли это, когда гончие вдруг напряглись и рванули глубоко в чащу. Отряды тихо последовали за ними, и как только услышали звуки — затаились и тихо пробирались сквозь заросли папоротников и орешника.       Вблизи это оказалась совсем не звезда. Она больше не горела — эта огромная металлическая штука длиной с несколько домов, которая обожгла землю и вспорола лес, оставив за собой огромную глубокую траншею. Вокруг неё суетились пришельцы. Их светло-серые обтягивающие костюмы ярко выделялись среди окружающей грязи и хаоса. Такую одежду я ни разу ещё не видел даже у горцев. К ней не липла грязь, казалось, она даже не мокла. Они постоянно подносили запястье к лицу и что-то смотрели в большом браслете на руке, тот как-то отвечал им, а они и рады были продолжать диалог. Мы знали о концепции беспроводной связи, она когда-то было популярна в прошлом, но с кем именно говорили эти непонятные люди и чего они хотели добиться?       Другая часть пришельцев неплохо обживалась, орудуя целой кучей каких-то неизвестных нам технологий. С помощью яркого луча света в воздухе дерево в мгновение падало на землю, а потом они резали его им, будто масло ножом. На выходе получались ровные доски и брёвна без малейших усилий с их стороны. Да будь у нас хоть одна такая штука, мы смогли бы выполнить план по поставкам дерева за втрое меньший срок. Пока мы молча наблюдали, на наших глазах семимильными шагами рос лагерь: робкое подобие частокола, будущие палатки или жилища. Часть из них уже была затянута тканью, и рассмотреть, что за пологом, было сложно.       Некоторые копались в почве, орудуя странными пищащими штуками. Порой те заходились резким звоном, а потом вдруг замолкали. В ёмкости с водой, очевидно, набранной в ручье по соседству, плавали белые приборы, назначение которых сложно было определить. Перемещались чужаки даже как-то воровато, неуверенно, но постепенно смелели на глазах. Но самым странным было даже не это.       Они были какие-то кукольные. Будто ненастоящие. Всё те же люди, на первый взгляд ничем от нас не отличающиеся, но при достаточно долгом наблюдении становилось ясно: они абсолютно другие.       — Как думаешь, кто они? — тихо спросил Линкольн.       — Понятия не имею. Точно не наши. Не из Кланов.       — Горцы?       — Чёрт знает, — выдохнул я. — Эта их одежда… эти штуки… Будь такое у горцев, сидели бы они в своей норе?       — А вот они больше и не сидят, — резонно заметил друг. — Тащат какие-то причиндалы из этой штуки. Что это? Как они её призвали с неба, чёрт возьми?       Я нахмурился, даже отдалённо не в состоянии представить, как такое может быть возможно. Продолжая безумные теории, предположил:       — Что, если они сами свалились с неба в этой штуке?       — Бред! Откуда бы они там на небе взялись? Как там жить?       — Но они слишком уж смело обживаются тут для трусливых крыс, нет? Как будто даже не подозревают, что могли привлечь чьё-то внимание?       — Ну, может, им просто плевать? С этим световым лучом они освежуют любого ещё до того, как мы скажем «привет». Знаешь, дружище, а тут подумал… Чур твоя ночь слежки первая, — хмыкнул напарник. — И, может, вам всё же оставить пелёнки?       К темноте чужаки не развели костёр — обходились отдалённо похожими на лампочки светящимися штуками, несколько которых освещали поляну так, будто солнце до сих пор и не село. На грядущую ночь почти все они попрятались внутри своей «штуки», но часть пришельцев всё же осталась снаружи, организовав нечто отдалённо похожее на патруль. Это нечто было крайне жалким даже со скидкой на их абсолютную неопытность. Восточный ветер доносил из их лагеря запахи еды: что-то странное, незнакомое, необычное, но такое пробуждающее аппетит, что мы тут же уничтожили часть припасов и всё равно чувствовали себя безумно голодными. Запахи приманили и гончих, которые прибежали со стоянки отряда Линкольна в миле отсюда. А затем их будто бы подменили, привычно послушных и дружелюбных к людям. Теперь огромные псы метались, рычали, будто хотели подойти как можно ближе к лагерю пришельцев, а нечто невидимое никак их не пускало. Приказам они не подчинялись, и такое копошение в плотных зарослях смог бы заметить даже самый дилетантский дозор.       Пока мы пытались угомонить гончих, от лагеря чужаков отделились две фигуры. Они неторопливо зашагали в нашу сторону, одетые в те же серые облегающие комбинезоны, как и все, в руках у них не наблюдалось ничего похожего на оружие, и они не выглядели угрожающе, но мы все, не сговариваясь, всё равно бесшумно достали луки и кинжалы. Их дозор, наконец-то, что-то заподозрил? Было ли это их нарочитое спокойствие обманным манёвром? Гончие теперь тоже застыли и, наученные опытом, изучали врага.       Это были парень и девушка — теперь можно было рассмотреть обоих почти детально. Она что-то напряжённо говорила ему, шагая прямо в нашу сторону, а я вдруг не мог оторвать глаз, разглядывая её в полумраке. Во внешности её спутника я не увидел ничего необычного, кроме привычной для них кукольности и странной одежды, а вот она… Её светлые длинные волосы были заплетены в густую, слегка растрёпанную косу и даже в тени отсвечивали золотом. У наших женщин бывали рыжие, светло-каштановые, но такие… Никогда. Похожие я видел только у чёртова горца.       Совпадение? Доказывало ли это сходство хоть что-нибудь?       Будто почувствовав наше присутствие, они замолчали, пока подходили ближе. Остановились в паре десятков футов от огромного папоротника, где притаился наш отряд. Незнакомка устало привалилась к стволу дерева, а парень неуверенно, почти робко взял её за руку.       — Не переживай. Ничего в лагере не развалится за эти десять минут. Просто дыши, хорошо?       — Хорошо. Ладно. Я попробую, — кивнула она, и я впервые услышал её голос. Даже он звучал странно: глухо, как-то устало и в то же время мелодично, как перезвон колокольчиков. Чужачка внезапно улыбнулась, оглядев лес вокруг: — Знаешь, от этого воздуха всё ещё кружится голова. И от этого леса тоже.       — А от всего остального? — усмехнулся ей в ответ парень. — У меня кости болят так, будто я постарел на пару десятков лет за один день. И, видимо, это только начало.       — Да. И пути назад нет. Уже никогда не будет. Невероятно…       — Поэтому я и говорил тебе, что нам нужно перестать так много думать о правилах.       — Я не могу. Это… Правила — это единственное, что у нас осталось от дома. Последняя ниточка, понимаешь?       Он всё также робко взял её вторую руку в свою.       — Понимаю, и всё же… насчёт правил… насчёт Протокола… раз уж мы здесь, и что угодно может случиться… я… я хотел поговорить с тобой… давно… Я хочу сказать об одной вещи, чтобы ты знала…       Он не договорил: прежде замершие гончие внезапно ожили и снова гортанно зарычали. Спустя всего миг один из псов гавкнул и бросился вперёд, прочь из папоротников. Наши разведчики попытались перехватить его, но бесполезно — только хуже обозначили себя. Зверь выскочил из зарослей на поляну к двоим пришельцам и грозно оскалился, готовый к атаке. Плохо. Очень плохо! Сколько их сюда сбежится, стоит этой парочке только заорать? И сойдёт ли нападение гончей за предложение мирных переговоров?..       На раздумья было всего мгновение. Но выбор был очевиден и без того.