Сто тысяч миль

      В ангаре бункера уже ждала бригада медиков. Беллами и Октавию тут же погрузили на каталки и увезли в крыло интенсивной терапии. Мама, как и обещала, зашагала во главе бригады. Я хотела было рвануть за ними, помочь, но она остановила меня. Неодобрительно покачала головой. Нельзя оперировать того, к кому неравнодушен. Знакомых. Близких. Любимых.       Я сползла по стенке за дверьми операционной и бессильно кусала губы. Зарылась пальцами в волосы и хотела выдрать все до единого, только бы гнетущие мысли исчезли из головы. Вспоминала последний вздох Уэллса и задыхалась сама. Почему история так богата на самоповторы? Почему так зла и безжалостна?       — Как ты? — Аарон сел на пол у стенки рядом со мной. — Держишься?       — Вроде бы.       — Всё будет хорошо.       — Хочу в это верить. Но больше не получается.       — Зря. Не похоже, что всё уже потеряно.       — Почему помогаешь?       — А не надо?       — Ты похож на хорошего человека. Это странно.       — Я столько ресурсов уже вложил в этот альянс. Будет обидно сдаться на финише.       — Значит, холодный расчёт?       — Блейк приходил ко мне перед походом сюда. Просил об одолжении. У меня-то. Пленника. До сих пор дико.       — Что просил?       — Чтобы я дал слово, что вам не причинят вреда. Больше ничего. Я тогда посмеялся. Но потом понял. — Я перевела на него взгляд, хмурясь. Усмехнувшись, он продолжил: — Понял, что мы все одинаковые. Отец заставил меня думать, что все они там просто звери. Но этот жест был настолько человечный… И настолько похож на то, что сделал бы я… Те, кто способны ради других отринуть гордость, не теряя достоинства, заслуживают помощи и уважения. Без разницы, земляне или кто-то ещё. Пора отказаться от этих категорий.       — Спасибо, Аарон. Не знаю, что бы без тебя делала, — через силу улыбнулась я.       Но эта улыбка быстро потухла сама собой. От его слов всё скрутило болезненным спазмом тоски.       — Приходи в себя побыстрее. Мне иногда нужен кто-то, кто будет дерзить и угрожать. Когда захочешь — знаешь, где меня найти.       На вторую улыбку во мне сил не нашлось. Только на лёгкий кивок и вздох. Когда Аарон ушёл, ему на смену пришла Харпер. Точно также села рядом, выражая молчаливую поддержку.       — Я бы, наверное, каталась тут в истерике, если бы там сейчас был Монти. Не представляю, как ты сидишь тут такая спокойная, — нарушила тишину она.       — Я совсем не спокойная, — нервно выдохнула я. — Просто не имею права расклеиваться. Если дам волю эмоциям — ничем не смогу помочь. А больше здесь некому за него сражаться.       — Рэйвен рассказала, как ты наорала на Канцлера. Все ещё не знают, как реагировать, но определённо под впечатлением. Знаешь, если бы выборы проходили сейчас, я бы проголосовала за тебя.       — Зря, — усмешка вышла какой-то злой. — Я эгоистка. Не могу поступиться личными чувствами и привязанностями. Хороший расчётливый лидер позволил бы Беллами трагически погибнуть и захватил бы их город, пока они слабы, дезориентированы и напуганы непонятно откуда взявшейся волной огня. А я не такая.       — Ты будто бы Мёрфи сейчас цитируешь, — кратко улыбнулась Харпер. — Но да, наверное, он — хороший расчётливый лидер. Но я его на дух не переношу. А тебе бы доверилась. Ты умеешь принимать сложные решения и при этом скорее выберешь человечность, чем выгоду.       — Или воспользуюсь своим положением, чтобы помочь тем, кто мне дорог. У настоящего Канцлера не должно быть привязанностей. Чтобы не было искушения поступать, как я.       — Джон или Рэйвен, может, осудили бы тебя за это. Но не я. Меня до сих пор мучают кошмары. Не уверена, что когда-то перестанут. Много раз в плену я мечтала о смерти, когда думала, что этот ад никогда не закончится. Но он закончился. И… Когда он стал преследовать меня уже на воле, Монти всегда был рядом и помогал мне справиться с приступами паники. Поддерживал и успокаивал, когда я хотела покончить с собой. Он стал для меня всем. Мы теперь семья. И я бы сделала для него всё. Я во всём понимаю тебя. Знаю, что ты чувствуешь. И молюсь за жизнь Беллами вместе с тобой.       Глаза защипало, но слёзы так и не появились. Наверное, их уже не осталось.       — Спасибо, Харпер. Я очень рада за вас. Вы заслужили своё счастье.       — Ты тоже, — она коснулась моей руки. — Так что не сдавайся. Я лучше многих знаю, что самая тёмная ночь — перед рассветом.       Оставшись в одиночестве, я потеряла всякий счёт времени. Просто сидела, уставившись в стену, будто зомби, и даже не сразу поняла, что двери операционной распахнулись. Подскочила, едва не рухнув обратно от внезапного головокружения, но устояла на ногах.       — Девушка в порядке. Её переводят в палату. А он… — тихо проговорила мама и замолчала, пока я застыла. Вздохнув, она продолжила: — Мы так и не смогли полностью остановить кровотечение. Оно не такое сильное, как прежде, но из-за глубочайшего разреза лёгочных тканей и сложной раны… Объяснять долго. Но в текущих условиях прекратить его невозможно. Ему осталось примерно несколько часов. Прости.       Мир завертелся вокруг мутным вихрем. Казалось, мне самой проткнули лёгкое. Разодрали сердце. Октавия… Каково ей будет потерять обоих, если от перспективы потерять одного я уже сходила с ума? Я пошатнулась, хватаясь за стену. Мама уже оказалась рядом. Обняла меня.       — Не может быть, что ничего нельзя сделать, — замотала головой я. — Такого не может быть!       — Мне очень жаль, дорогая.       — «Ковчег», — хрипло выдавила я. Она вглядывалась в мои безумные глаза. — Ваша генная терапия. Ты когда-то говорила, что оно в теории может даже потерянную конечность отрастить. Вы пробовали на одном из преступников. Ты показывала мне видео. Раны затягиваются на глазах! Это же может помочь?       — Да. Ты права. Может. Но здесь таких технологий нет и близко.       Я отрицательно замотала головой, отказываясь принимать правду.       — Какая разница, что их тут нет, если у нас есть корабль? Путь назад — вопрос пары часов!       — Ты забываешь, что полёт значит дикие перегрузки. Это тяжело даже для здорового человека.       — Неужели мы не можем хотя бы попробовать?       — Опасно. Очень рискованно.       — Это хуже, чем опустить руки?       — Он и так между жизнью и смертью. Что, по-твоему, будет по пути? Воскрешать мёртвых мы пока не научились даже на «Ковчеге».       — То есть сначала ты говоришь, что он в любом случае умрёт, но теперь отказываешься? Я не понимаю, раз утверждаешь, если он всё равно умрёт, то какая разница где? Здесь или по пути на станцию? А если не умрёт? Если у него правда есть шанс, а мы его упустим?       — Кларк… — мама покачала головой с жалостью.       — Пожалуйста! — взмолилась я. — Прошу тебя! Ты же мне обещала, что сделаешь всё.       — Чёрт, — она склонила голову, схватившись пальцами за переносицу. — Ладно. Попробовать стоит. Допустим, выйдет организовать транспортировку. Но на полёт нам всё ещё нужно разрешение господина канцлера. Об этом ты подумала?       — Ты правда согласна? — едва смогла поверить своим ушам я. — Хорошо. Хорошо! Канцлера я возьму на себя. Сейчас же с ним поговорю. Сколько тебе нужно времени?       — Вылетим, как только он согласится.       Я унеслась прочь по коридору до того, как мама успела сказать что-то ещё. Времени на пустую болтовню совсем не было. Я знала, что господин канцлер будет против моей идеи, и понятия не имела, как именно буду его убеждать. В панике мозг предлагал один вариант хуже другого, включая вполне себе рабочую схему с пентатриосфеном, но я настойчиво гнала от себя ужасные мысли.       Кейна я нашла в компании президента Уоллеса. Они распивали тот самый медово-цветочный чай в апартаментах Данте, до моего появления, очевидно, обсуждали какие-то детали договорённостей об обмене знаниями и ресурсами, но тут же прервались. Аарон усмехнулся ещё до того, как я заговорила. Видимо, по горящему взгляду понял, что я вновь что-то задумала. Канцлер тоже начал что-то подозревать. Смотрел. Молчал. Не ждал ничего хорошего.       Я не разочаровала, тут же решительно произнеся:       — Мы должны полететь на «Ковчег».       — С чего вдруг, позволь спросить?       — Затем же, зачем мы летели сюда сломя голову. Наш главный союзник среди землян сможет выжить только благодаря технологиям «Ковчега». Так сказала мама. Ваша Советница. Не думаю, что есть основания сомневаться в её медицинских заключениях.       — Глава первая, пункт один-восемнадцать, Кларк. Личные цели и мотивы недопустимы, а их воплощение в жизнь считается грубейшим нарушением.       — Я здесь не настолько давно, чтобы забыть эту главу.       — Хочешь сказать, это для дела?       — Хочу. Я сказала всё ещё в вертолёте. Дело не во мне.       — Президент, вы не возражаете, если мы вас оставим? — спросил Кейн, взглянув на Уоллеса.       — Разумеется, — усмехнулся тот.       В коридоре канцлер предпочёл отойти подальше от лишних ушей и по дороге нервно сжимал кулаки. Остановившись в закутке, посмотрел на меня исподлобья:       — Сколько ещё ты будешь плевать на мой авторитет? Сколько ещё будешь проявлять неуважение? Выставляешь меня дураком перед всеми, выдвигаешь требования! Я понимаю тет-а-тет, но так унижать меня в присутствии Уоллеса? Орать при Советниках? Как ты вообще смеешь?       — Простите меня, господин канцлер, — я взглянула на него без малейшей толики раскаяния, — но можем ли мы обсудить моё недопустимое поведение позже? Сейчас на кону буквально будущее всего человечества. Наши альянсы как с землянами, так и с горцами зависят от того, выживет ли командир Блейк.       — Кем ты себя возомнила? Госпожой канцлер? Ещё одно слово в таком тоне — и тебя ждёт суд! Оснований уже больше, чем достаточно!       — Хорошо, — спокойно согласилась я. — Я готова к трибуналу. Но уже после того, как мы разберёмся со всей этой ситуации. Сейчас просто сделайте, как я прошу. Иначе все наши, кто погиб здесь, погибли зря!       — Кларк! — рявкнул он. — Замолчи, пока не поздно!       — Я прошу не так много. Просто сделать один рейс наверх. Корабль не одноразовый. У нас есть где пополнить ресурсы. Вы ничего не теряете. Пожалуйста, господин канцлер.       — Значит, вот так просто ты готова подвергнуть всю станцию риску заражения местной заразой?       — Это не должно быть проблемой. Вентиляция станции модульная, так прикажите изолировать одиннадцатый сектор. Там всё равно сейчас почти никто не живёт. Это будет карантинная зона для всех прибывших с поверхности. Вирус для всех остальных не будет опасен, если перевести отсеки в автономный режим.       — И что потом?       — Как только необходимость отпадёт, мы вернёмся сюда. А до того — передадим в наши лаборатории рецепт вакцины.       — А вот это будет уже не так легко! Твой друг президент Уоллес намерен хорошо за всё это поторговаться. Он уже выдвинул мне целый список требований. Полагаю, список был бы меньше, если бы ты реже подрывала мой авторитет!       — Вы не поняли про какую вакцину я говорю, — нахмурилась я. — Поэтому и не понимаете ещё одну важную причину срочно лететь на «Ковчег», По всем доступным данным все из нас уже должны были умереть от вируса. Но, как видите, я стою перед вами живая и здоровая. У нас у всех чёрная кровь, и есть основания полагать, что благодаря ей мы полностью к нему иммунны. А если это так, то мы сами сможем создать вакцину, выделив тот белок, что разрушает вирус внутри нас. Тогда можно будет смело слать Уоллеса подальше со всеми его условиями. А если спасти командира землян, эти переговоры станут трёхсторонними. Что может быть выгоднее для нас? В такой ситуации не сработают ультиматумы, иначе две другие стороны быстро сориентируются и отправят третью ко всем чертям. А если мы останемся один на один с «Маунт Уэзэр», это точно не закончится хорошо. Ситуация с Данте Уоллесом это только подтверждает.       — Может, твои аргументы имеют смысл, но это всё ещё настоящее безумие! Пока всё ещё не понимаю, почему не должен сказать тебе решительное «нет».       — Вы не поняли, господин канцлер, — окончательно потеряла терпение я. — Вопрос не в том, разрешите ли вы. Вопрос в том, как вы меня остановите. Президент Уоллес — мой друг и должник, а не ваш. Думаю, если я попрошу его на время запереть вас здесь ради благого дела, он не откажет. С кораблём мы справимся. Со всем остальным — тоже. Станции всё равно придётся изолировать сектор, чтобы никто не заразился, и сунуться туда тоже никто не рискнёт. И знаете что? Мне всё равно, что будет потом. Я прожила здесь достаточно, чтобы не содрогаться в ужасе от перспективы никогда больше не вернуться на «Ковчег». Я спущусь сюда, и меня будет кому защитить от ваших трибуналов. Что президент Уоллес, что земляне будут не прочь меня приютить. По странному стечению обстоятельств, все они ценят мои дела куда больше собственного государства. И когда вы придёте торговаться за их ресурсы и территории, я буду стоять рядом. И знаете, что я вам скажу? Я тоже скажу вам решительное «нет».       Повисла угрожающая тишина. Я смотрела на напряжённое лицо Кейна, его нахмуренные брови и всё ещё пыталась осознать, кому именно угрожала. И чем. Что нарушила с десяток пунктов Протокола. И, хуже того, мне было полностью на это плевать. Что-то значила только жизнь Беллами. Значило то хрупкое перемирие между нашими мирами, мостами между которыми оказались именно мы.       — Я не хочу, чтобы всё было так. Правда, — снова заговорила я. — Разве нам нужно доводить всё до этого? Разве не проще будет оказать нашему будущему союзу одну крохотную услугу вместо очередной бесконечной вражды? Я просто прошу вас поверить мне и дать всему этому шанс. Пожалуйста, господин канцлер.       — Я уважаю твою смелость и вклад в нашу общую миссию. Так что забуду про твоё самоуправство, твои угрозы и вообще весь этот разговор, — наконец, сурово проговорил Кейн. — Но только в этот раз. Не смей больше никогда так со мной разговаривать, ясно тебе? Не забывай, кто ты. Помни, что наверху всё ещё действует Протокол. Не советую пытаться там мне угрожать или что-то требовать. Поняла меня?       — Что? — обескураженно пробормотала я, готовая уже к чему угодно: аресту, суду, ответным угрозам и гневу.       — У вас есть моё разрешение. Но не думай, что это случилось из-за твоих угроз, Кларк. Ситуацию с Телониусом стоило бы взять под личный контроль. Много дел там ещё осталось. Когда мы вернёмся, удостоверься, что ты начнёшь выполнять, что обещала относительно вакцины, как можно скорее.       — Да. Хорошо, я… Спасибо. Спасибо!       Сбивчиво бормоча благодарности, я рванула обратно к маме. Отдышаться от бесконечной беготни и сборов я смогла уже внутри корабля, когда двигатели прогревали перед пуском. Их мощность немного уменьшили, чтобы перегрузка оказалась не такой мучительной. А лёжа перенести её намного легче. Тело человека прекрасно адаптировано к поперечным нагрузкам. Оптимальная поза уже давно рассчитана учёными прошлого. Я повторяла это себе раз за разом. Только робкая линия пульса на мониторе совсем не внушала уверенности. Моё сердце всё равно обеспокоенно сжималось. Умела бы — поделилась бы своей жизненной силой. Отдала бы всю без остатка.       — Мы готовы, — тихо произнесла мама, заходя в отсек. — А ты?       — Да. Наверное.       — Я буду здесь, если что-то случится.       Двигатели переключили с холостого хода на тягу. Подбавили мощности. Корабль очень плавно оторвался от земли.       Такого ещё никто не делал. Мы — первые. Первые чёртовы сумасшедшие. В прошлый раз я боялась этой тряски, потому что она могла меня убить. В этот — боялась ещё сильнее, потому что она могла убить того, кто мне дорог. Силы остались лишь на то, чтобы напряжённо вытянуться в струну и наблюдать за мониторами с жизненными показателями. Пока порядок. Но будет хуже. Неизбежно будет. Я гнала от себя эти мысли, но учила естественные науки слишком усердно, чтобы забыть одним усилием воли.       Двадцать тысяч миль в час. Пять миль в секунду. Первая космическая скорость, чтобы преодолеть притяжение и оказаться на околоземной орбите. Эту скорость нужно было набрать за весьма короткий промежуток времени. Значит, постоянно равномерно ускоряться. Ощущение напоминало то, когда Рейес нажимала педаль газа в пол, и автомобиль нёсся вперёд. Вжимало. Вдавливало. Только там она вскоре тормозила, а здесь это не прекращалось. Совсем. Кораблём управлял автопилот, потому что трудно было даже поднять руку вверх. Каждая клеточка потяжелела. Буквально. На тело давило перегрузкой в пару «джи».       — Пройдена линия Кармана, — уведомил механический голос.       Граница между атмосферой и космосом. Четыреста тысяч футов над уровнем моря — и мы покинули Землю. Теперь официально. Я снова взглянула на Беллами, оплетённого трубками и датчиками. Пульс и давление пока оставались стабильными. Аппарат искусственной вентиляции лёгких помогал дышать и контролировал насыщение крови кислородом. По капельницам в сосуды поступали кровезаменители. С ними и препараты, стабилизирующие давление и другие жизненные показатели. Без всего этого он был бы уже мёртв. Я знала это, но старалась не думать. Вдох. Выдох.       — Выход за пределы экзосферы, — уведомила автоматическая система.       Всё. Последний слой геокороны. Ближнекосмический вакуум, заполненный межпланетными газами. Мы уже хорошо разогнались. Осталось всего ничего. Верхняя её граница была примерно в половине пути до станции, но с текущей скоростью мы долетим быстрее. Намного. Но я не торопилась расслабляться. Проблема могла появиться не в полёте. А в стыковке со станцией, которая двигалась вслед за планетой по орбите на скорости в те же пять миль в секунду.       — Внимание! По курсу обнаружено облако космического мусора. Примерная скорость сближения — двадцать миль в секунду. Столкновение неизбежно. Внимание!..       Я глянула на маму с ужасом. Не успела даже ничего сказать. Корабль тряхнуло, громыхнул металлический скрежет. Будто в корпус врезались зубья огромной пилы. Он заскрипел, сопротивляясь, и резко отклонился в сторону. Следом об обшивку застучала шрапнель из мелких обломков. И всё затихло.       — Внимание! Критическое смещение курса. Невозможно вернуться на прежний маршрут. Начат выход на орбитальный виток вокруг Земли. Ориентировочное время до стыковки — девяносто две минуты. Уровень повреждений обшивки — приемлемый, температурная дельта стабильна…       — Слишком долго. Это слишком долго! — вскрикнула я. — Он…       — Да. Слишком долго, — констатировала мама. С большим трудом смогла дотянуться до кнопки на панели рядом: — Господин Канцлер, прошу вас, отмените виток. Пациент не выдержит столько. Пожалуйста, сэр.       В ответом молчании я слышала только оглушительный стук собственного сердца. Чтобы изменить курс, нужно было включить резервные двигатели и потратить ещё больше бесценного топлива. Тяги для изменения курса уже было не достаточно. И тогда… Тогда корабль должен начать терять массу. Ускорение увеличится. Значит, увеличится сила инерции. Увеличится перегрузка. Дерьмо. Выбор без выбора.       — Я тебя понял, Эбигейл, — наконец, отозвался Кейн. Видимо, принял решение.       — Запуск системы дополнительной реактивной тяги, — вслед за ним пробормотал механический голос. Тут же корабль снова встряхнуло. Потянуло вверх и вправо. — Запуск успешен. Коррекция курса. Начат манёвр стыковки. Стыковка со шлюзом 11-Е-3 через шестьсот секунд. Курс на сближение.       Пульс тяжело забился где-то в горле, когда на тело словно навалилась бетонная плита. Казалось, его окутали невидимые путы. Не сдвинуться. Не пошевелиться. Кровь как будто превратилась в желе, сердце надрывалось, пропихивая её по сосудам. Закружилась голова.       Чёртов второй закон Ньютона. Проклятая физика.       Пип. Пип. Пип. Давление на мониторе поползло вниз. Пульс тоже. Цифры сменяли друг друга и, будто счётчик судного дня, медленно вели обратный отсчёт. Я попыталась пошевелиться. Ноги не слушались. Не слушалось ничего. Дышать стало так тяжело, что перед глазами поплыли цветные круги.       — Стыковка со шлюзом 11-Е-3 через триста секунд. Курс на сближение, — монотонно повторила система.       Пип. Пауза. Пип. Пауза. Сорок два. Сорок один. Нет. Нет… Кости будто налились свинцом. Я пошевелила пальцами и приподняла запястье, чтобы его снова прижало ускорением. Задыхаясь от страха, посмотрела на маму. Она глядела на меня с молчаливым сожалением. Молчаливым «я предупреждала, дорогая». Мы ничего не могли сделать. Не могли даже пошевелить пальцами.       Она пришла сюда не помогать. Она пришла, чтобы быть рядом со мной, когда случится неизбежное.       — Стыковка со шлюзом 11-Е-3 через сто восемьдесят секунд. Курс на сближение.       Я закусила губу. Сжала пальцы, впиваясь в ладони. В голове зазвенело и стрельнуло адской болью, когда я зажмурилась. Слеза сползла вниз по щеке так быстро, что я её почти не почувствовала. Мы же так близко. Так близко…       — Быстрее, тупая ты железяка. Лети быстрее, — прошептала одними губами.       Пип. Тишина. Пип. Тишина. Пип. Он умирал, а я даже не могла быть рядом. Коснуться. Помочь. Спасти. Только смотреть. Жестокая насмешка судьбы в ответ на мои попытки её переиграть. Горький урок, что от смерти не убежать даже на скорости двадцать тысяч миль в час.       — Стыковка со шлюзом 11-Е-3 через шестьдесят секунд. Курс на сближение.       Тишина. Пустая. Страшная. Пип. Оборвавшееся. Резкое. Последнее. Обернувшееся долгим, стонущим, протяжным. Сплошной линией, разрезавшей экран пополам. Перечеркнувшей всё. Его грудь приподнялась, когда очередную порцию воздуха в лёгкие механически вдул аппарат ИВЛ.       А запасного сердца ещё не изобрели.       Никто не захотел брать моё.       Физика выпихнула из лёгких воздух. Я не торопилась вдыхать новый. Всё поплыло перед глазами.       — Внимание! Стыковка через пять. Четыре. Три. Два. Один…       От внезапного торможения встряхнуло так, что ремни больно впились в рёбра. Крепления шлюза, будто клешни, схватились за корпус корабля.       — Добро пожаловать на станцию «Ковчег», — пробормотала система, а я уже вскочила на ноги. Шаталась, но вполне могла идти. Бежать. Шлюзы раскрывались с шипением.       — Сюда. Сюда! Быстрее! — заорала кому-то мама.       Несколько смельчаков из её подчинённых вбежали внутрь. Не испугались вируса. Не испугались карантина. Окружили Беллами, отталкивая меня в сторону. Стащили прежние датчики. Оставили только ИВЛ. Прицепили специальные приборы к груди и вискам, вкололи стимуляторы, покатили по коридорам. Смотрели что-то в планшете. Что-то говорили. Бегали пальцами по экрану. Я едва успевала следом, израсходовав весь свой запас сил на бесполезную борьбу с инерцией.       — Есть! Есть пульс…       — Сильная гипотермия. Гиповолемия, возможен шок… Нужен норэпинефрин…       — Есть альбумин? Плазма? Допамин? И срочно подробную КТ…       Успели? Мы успели? Успели…       Всем телом я прилипла к прозрачной перегородке. Мама и её помощники уже вовсю занимались своим делом. Укутали Беллами в согревающее электроодеяло. Стабилизировали показатели. Напряжение отхлынуло резкой волной. Конечности затряслись. Захлебнувшись истерическим всхлипом, я осела на пол. Всё дрожало от облегчения, накрывшего, будто цунами. Перестать всхлипывать не получалось. Обхватив себя руками, я просто наблюдала за ними. Думала, что у меня получилось. Понимала, что переписала концовку. Плакала. Рыдала, не в силах перестать. Обманщица. Счастливая.       Мир померк в темноте.       Очнулась я в кровати незнакомой каюты. Первые пару секунд даже думала, что это очередной сон про «Ковчег», а потом запоздало накрыло осознанием — я в самом деле была здесь. Вернулась и отключилась тогда, когда не должна была. В самый ответственный момент. Откинув одеяло и вскочив с постели, я тут же ткнула в кнопку на двери. Она выпустила меня в просторный зал. Мама оторвалась от компьютерной панели, за которой работала, и взглянула на меня, полусонную, растрёпанную и отчаявшуюся.       — Что с ним? Как он?!       — И тебе доброе утро, дорогая, — приподняв одну бровь, усмехнулась она. — С нашим пациентом всё замечательно. Полностью стабилен. Ещё несколько дней в глубоком сне — и будет как новенький. Буквально. Потому я решила дать тебе отдохнуть. Ты отключилась от стресса и переутомления, и ничего хорошего в этом нет.       — Где он?       — Успокойся, приведи себя в прядок, боги, хотя бы причешись и переоденься, а то это же…       — Где он?! — воскликнула я куда более напористо, угрожающе шагнув вперёд.       Мама сверлила меня недовольным взглядом несколько секунд. Поняв, что я не сдамся, отмахнулась и пробормотала в ответ номер каюты. Не теряя ни мгновения более, я развернулась на пятках и рванула прямо по коридору. Помятая одежда? Растрёпанные волосы? Плевать. Здесь всё равно должна быть карантинная зона. Кому какое дело до дурацких правил, если я не могла спокойно дышать, не убедившись, что он в порядке?       Беллами и правда мирно спал в широкой постели в просторной каюте. Его до сих пор оплетали трубки и датчики, но теперь это не пугало. Все изменения жизненно важных показателей фиксировались и выводились на настенную панель. Абсолютная норма. Мама не солгала.       Когда я коснулась его тёплой ладони, то снова ощутила ослепляющее облегчение. Когда легла рядом, желая послушать его дыхание, то смотрела прямиком в длинное окно. За бортом светилась отражёнными лучами Солнца Земля, и этот свет долетал и сюда. Он озарял пространство ещё ярче. Всё это походило на иллюзию. На мираж.       — Успокоилась? — с улыбкой спросила мама, когда я вернулась.       — Успокоилась, — кивнула я. — Спасибо, что вы спасли его. Правда. Спасибо, что руководила этим.       — Это мой долг. Спасать жизни — как врача и не давать тебе поводов для слёз — как матери.       — Ты же знаешь, что я пообещала Кейну взамен на полёт сюда? — тяжело вздохнула я. — Рецепт вакцины. На основе чёрной крови. Не хочешь помочь?..       Все следующие дни мы проводили за исследованиями. Маме, да и мне самой не терпелось изучить новый белок, который научился синтезировать наш организм для разрушения вирусной РНК. Мы выяснили, что именно он цеплялся к клеткам крови и менял её цвет, но на все остальные её функции влияния не оказывал. Вакцина горцев и иммунитет землян работали немного иначе: они учили организм сдерживать вирус от распространения и не давали ему развиваться, пусть и приходилось терпеть такое неприятное соседство. Наши тела же научились уничтожать заразу под чистую. И пусть эта способность была приобретённой, в наших генах изначально была заложена предрасположенность к ней. А, значит, в чём-то фанатики «Второго Рассвета» всё же оказались правы. Наши дети вполне могли унаследовать это и больше не страдать от неприятных последствий этого симбиоза. Действительно положить начало новому типу людей. Правда, последствия для организма пока оставались неясными. Для подробной картины всё ещё нужны были годы исследований и анализов.       В нашей импровизированной карантинной зоне в целом оказалось довольно людно. Часть Советников с радостью вернулись: на Земле им пока не очень понравилось привыкать к более мощной гравитации. У них не было наших усовершенствованных и тренированных тел, чтобы адаптироваться за несколько дней. Многие из наших, из экспедиции, тоже загорелись идеей прикоснуться к прежней жизни. Только Джаспер с небольшой группой кадетов остался в бункере. А я, Рэйвен, Харпер, Монти, Джон, остальные — все мы не могли отказать себе в удовольствии хоть ненадолго прикоснуться к своему настоящему дому. Всем офицерским составом мы каждый день обедали и ужинали вместе в общей столовой. Монти и Харпер больше не стеснялись ходить, взявшись за руки, и я молча улыбалась, радуясь за них. Джон, само собой, выдавал по этому поводу по двадцать колкостей в час, от чего новоявленная парочка постоянно краснела то от смущения, то от злости. Рэйвен продолжала бросать на него уничтожающие взгляды, но, кажется, начинала постепенно его прощать. Или хотя бы переставала ненавидеть.       Когда станция потихоньку засыпала, я приходила сюда. К Беллами. Мама знала, что все ночи я спала здесь, рядом с ним, но даже не пыталась возражать. И без слов понимала, что я бы всё равно не стала слушать. Я не нарушала никаких законов и правил, да и молчаливое присутствие Беллами успокаивало и даже вдохновляло сосредоточиться на очередной куче учебников, которые я читала, устроившись в кресле у окна. Когда новая порция интегрально-дифференциальных уравнений никак не хотела поддаваться пониманию, я откладывала планшет и смотрела на далёкую тёмную Землю. Или смотрела на него, представляя, что скажу ему, когда очнётся.       Сегодня он всё ещё спал, хотя подачу снотворного и все остальные вспомогательные приборы отключили пару часов назад. Мама прогнозировала, что из-за долгого действия препаратов он точно проспит до утра. И теперь, вместо привычного спокойствия, я сидела, как на иголках. Не могла запомнить и строчки из дурацкого пособия по ракетостроению. Это была последняя ночь, когда я могла сидеть вот так. Быть рядом. Что будет потом?       Отложив планшет, я покачала головой. Читать? Бесполезно. Спать — тоже, ведь куда мне было уснуть такой нервной и взбудораженной. Что? Что было делать? Я подумала, что неплохо было бы украсть из аптечки какого-нибудь успокоительного. Поднялась на ноги. Успела только повернуться, беглым взглядом пробежав по каюте.       Вздрогнула. Застыла.       Сначала думала: показалось. Моргнула. Нет.       Беллами смотрел прямо на меня. Приподнявшись на локте, изумлённо моргал, осматривая каюту, словно она и я в ней были каким-то призрачным видением.       Спросил хрипло:       — Я умер?       Боги, я столько раз прокручивала в голове этот момент, придумывала объяснения, сочиняла речи. Но все слова вылетели из головы. Там звенела пустота сродни вакууму за бортом. В ушах нервно стучал пульс, а пальцы похолодели от волнения. Вышло только глупо улыбнуться.       — Ну, чисто технически ты на небесах. В двадцати тысячах миль над Землёй. Но вполне себе живой.       — Что? Не понимаю… — он резко сел, оперевшись на ладонь, и стал ощупывать бок. — Как это возможно? Что с раной? Я совсем не чувствую боли.       Я сама не заметила, как в несколько шагов оказалась у его постели. Села рядом, чтобы ему точно не пришло в голову встать. Пока было рано.       — Лучше без резких движений. Ты абсолютно здоров, конечно, но организм ещё адаптируется. Нормально себя чувствуешь? Хочешь что-нибудь? Может, воды? Или лучше пока прилечь…       Разумеется, Беллами не послушал. Только перевёл взгляд с меня на окно, за которым чернел космос и светилась Земля, а затем обратно.       — Это сон?       — Не совсем, — я, будто бы извиняясь, пожала плечами. — Добро пожаловать на ту самую орбитальную станцию «Ковчег».       Изучая место ранения, он приподнял низ рубашки. Там не осталось даже крохотного шрама от раны, которая едва его не убила. Только ровная гладкая кожа. Пришлось сглотнуть и отругать себя за неуместное желание тоже коснуться его. Чёрт. Он же едва не умер, сбит с толку и скорее всего ненавидел меня, а я…       Я нервно вздохнула и зачем-то посмотрела ему в глаза. Слова снова перестали складываться в предложения. Я не понимала, как их правильно подбирать. Вообще не хотелось говорить — хотелось уткнуться ему в плечо и попытаться не разрыдаться.       — Как?.. Сколько прошло времени? Как это случилось?       — Тебя вылечила наша экспериментальная терапия с ускоренной регенерацией тканей. В обычных условиях её блокирует один конкретный ген, но если на него верно повлиять в контролируемой среде… Получается тот же эффект, что у ящериц, без проблем отращивающих новый хвост. Только временно. Не думаю, что тебе интересны медицинские детали. Главное, что теперь всё в порядке. Раны больше нет, словно никогда и не было.       — Сколько прошло времени? — повторил вопрос он, казалось, ничуть не впечатлённый моими аналогиями. — Сколько?       Вздохнув, я опустила взгляд на сцепленные на коленях пальцы.       — На борту «Ковчега» ты ровно пять дней.       — Как? — его тон, напротив, стал напористее. — Как я оказался здесь? Почему?       — Что ж, если кратко… Мы летели из бункера к вам на переговоры, а попали в самый разгар кровавой битвы. Эвелин привезла тебя в город едва живым. Медлить было нельзя. Мы забрали тебя с полигона и тут же полетели обратно, туда, где была хотя бы полноценная операционная, но… продолжать операцию не получалось, не убив тебя в процессе. Мы смогли только выиграть немного времени. Ты всё равно умирал. Шансов на Земле не было почти никаких. А здесь был шанс благодаря нашим технологиям. Поэтому мы рискнули.       Беллами молчал несколько долгих секунд. Потом произнёс краткое:       — Значит, это были вы. На этой жуткой гудящей штуке. Вертолёт, да?       — Да. Это были мы, — эхом отозвалась я.       — И искры с неба, поджигающие землю, не были предсмертной галлюцинацией?       — Это были баллистические ракеты в подарок для войска фанатиков. Хотя твой вариант звучит куда поэтичнее.       — Город?       — Цел. Весь «Второй Рассвет» сгорел вместе с частью первого кольца. Без потерь не обошлось, но до ракетного удара почти все ваши успели отступить благодаря Эрлану и рациям.       — Линкольн? Тави? Я оставил её там…       — Октавия цела. А Линкольн… Он…       Мне не нужно было заканчивать предложение, чтобы Беллами всё понял.       — Как это случилось? — едва слышно выдавил вопрос он.       — Мы забрали их обоих в бункер вместе с тобой, но его рана была слишком серьёзной и глубокой, он истекал кровью, и… — на глаза сами собой навернулись слёзы. — Мне очень жаль. Прости. В полёте мы ничего не смогли сделать. Слишком поздно.       Он горько зажмурился, закусывая губы, и я зажмурилась тоже, слишком хорошо представляя, что он чувствовал. Я знала эту победу с горьким привкусом поражения. Знала, как она опустошала и высасывала все силы круговоротом мыслей, что можно было сделать лучше. Сделать больше. Сделать иначе.       — Моя сестра у горцев?       — Да. Передавали, что она уже пришла в себя и чувствует себя… кхм… — я запнулась, с трудом подбирая верные слова. — Я надеюсь, настолько нормально, насколько это вообще возможно…       — Хорошо. Это хорошо… — пробормотал он хрипло. — А Мэди? О её судьбе ты что-то знаешь?       Закусив губу, я только отрицательно помотала головой. Беллами в оцепенении слушал мой голос, повторяющий слова Эвелин о том, что они не смогли никого найти, а потом пытался смириться с услышанным. Он зарылся пальцами в волосы, потёр ладонями лицо, сдавленно что-то пробормотал. Выдохнул резко, со злостью, которая возникает от полной бессмысленности происходящего.       Я почти физически чувствовала его боль, и не зная, что сказать, просто подвинулась ближе, уткнулась лбом в плечо, погладила по спине и шептала, что мне жаль. Он не спорил. Не двигался. Только уронил руки на колени и долго сидел вот так, в молчании, поджав губы и закрыв глаза. Я продолжала обнимать его, не ожидая абсолютно ничего в ответ, словно пытаясь впитать в себя хоть частичку его боли, облегчить её хоть немного. В этот раз я могла хотя бы не бросать его одного. Я не сомневалась в его силах справиться с чем угодно, но даже самый твёрдый материал имел свойство ломаться, если согнуть достаточно сильно. Если у него не было опоры.       — Перед тем, как мы продолжим… — Я вздрогнула, когда он снова заговорил после долгой паузы. — Я хотел бы прояснить один вопрос. Я здесь гость или пленник?       Мои ладошки всё ещё касались его плеча и спины. Больше всего я боялась услышать просьбу их убрать. Ещё сильнее — только просьбу сейчас же убраться и больше никогда не приходить.       — Что? — опешила я. — Гость, разумеется. Почётный гость.       — Тогда как я могу попасть обратно на Землю?       — Утром поговоришь с Канцлером и Советниками. Они ответят на все вопросы.       — Утром? — Беллами нахмурился, взглянув на светильники в потолке. Кажется, не понимал, как здесь вообще может быть время суток. — А сейчас?..       — Ночь. Все спят. Канцлер точно не будет доволен, если мы к нему ворвёмся. Я и так слегка перегнула, пока уговаривала его на полёт сюда.       — Мне нужно домой, — нетерпеливо ответил он. — Я должен быть там. Всё это время должен был быть там. Должен был успеть. Должен…       — Не казни себя, — тихо проговорила я. — Ты же знаешь. Это война. Здесь так бывает.       Беллами резко выдохнул, снова заставляя меня вздрогнуть.       — Как? Как бывает? Я дурак! Я должен был прикрывать Линкольна и Октавию, но решил спасать Мэди. Боялся, что больше не увижу её. Боялся, что все жертвы будут напрасными, если не пойду следом. Что в итоге? Потерял друга. Чуть не потерял сестру. А Мэди всё равно похитили, чтобы вырастить из неё адептку своего долбанутого культа!       — Может, её уже нашли другие ваши командиры?       — А если нет?       — Тогда ты найдёшь её. И вернёшь домой.       — Я бы рад. Но я очнулся здесь. На чёртовой орбите. Вряд ли фанатики прячут её где-то здесь, а? А когда вернусь… Где искать? Как? Чёрт, уже потеряно столько времени.       — Ты сможешь. Я в тебя верю, — искренне сказала я.       — Ты? Веришь? — вскинулся он, глядя резко, так испытующе, что по спине пробежали мурашки. — С чего это вдруг? Разве не ты самая первая поспешила отказаться от меня?       В горле застрял ком. Я опустила взгляд и едва нашла в себе силы поднять голову, чтобы снова взглянуть ему в глаза. Сердце забилось в груди испуганной птицей. Я впервые была рада, что не могу разобрать эмоции в его глазах. Не вынесла бы ни ненависти, ни отстранённого равнодушия.       — Прости за то, что я тогда наговорила. Пожалуйста. Я не знала, что ещё могла сделать. Горцы собирались убить вас прямо там. Просто потому что могли.       — Так вот прям и собирались, что поделились бесценными припасами?       — Я знаю, что всё это звучит безумно, но… президент бункера, Данте Уоллес, мечтал захватить «Ковчег» с той самой минуты, как узнал о существовании нашей экспедиции. А это по жуткому стечению обстоятельств случилось задолго до нашего прибытия на Землю. В этом ему нужны были мы. Нам бы ни за что не позволили уйти, и если бы вы попытались что-то сделать, умерли бы на месте. Снаружи они неуязвимы. Да и внутри — тоже. Если бы не Аарон… ты был бы мёртв ещё тогда. Но он знал, что я никогда не прощу ему это, так что убедил отца вас отпустить. Уверил, что в вашем убийстве им не было никакой пользы. А мне нужно было сделать так, чтобы вам не пришло в голову вернуться. Второго шанса президент вам бы не дал.       — Президент горцев что, отец крысёныша? Он — сын их главного? — удивлённо вскинул брови Беллами. Я кивнула в ответ, и он неверяще мотнул головой. — То есть им с самого начала нужен был «Ковчег», и поэтому он специально заманивал вас в своё логово месяцами? И когда гады-таки взяли вас в плен… Ты придумала ничего лучше, чем наврать мне, наговорить гадостей и отправить восвояси?       — А разве иначе ты бы ушёл? Бросил бы нас там, зная, чем они нам угрожали? Что задумали? Я была уверена, что нет. Но ваши жизни не стоили призрачного шанса на… чёрт, я даже не знаю на что. Снаружи их бы не достало даже целое войско. А внутри… Что ж, там мы разобрались и сами. Понимаю, что это меня не оправдывает, и у тебя нет ни единой причины мне верить, но, Беллами, пожалуйста, я хочу, чтобы ты знал… Я не хотела говорить то, что сказала. Просто хотела уберечь. Так, как могла.       Он тяжело вздохнул, всем своим видом выражая безграничную усталость. Потёр лицо ладонями и взъерошил пятернёй растрёпанные кудри.       — Выходит, Октавия всё-таки была права.       — Что?       — Твой подарок. Это было не прощание, да? Тави сразу всё поняла, когда увидела кольцо. А я не поверил.       В лёгких будто бы закончился воздух. Но теперь не от страха, а от внезапного воодушевления.       — На самом деле их два. Два кольца. Они парные, — я показала свою руку, на которой было надето моё. Опустила её, заметив, как расширились его глаза. Стыдливо отвела взгляд и, запинаясь, проговорила: — Они действительно принадлежали моим далёким предкам, это были их обручальные кольца из той эпохи, когда всё ещё не сгорело в пламени войны. Перед моим отлётом на Землю отец дал мне их, пожелав внизу найти того, кто достоин. Я нашла. Никто не сделал для меня больше, чем ты. Не знаю, что это для тебя значит, и не думаю, что хоть как-то утешит, и пойму, если ты вообще не хочешь меня видеть…       От его прикосновения к щеке по спине пробежали мурашки. В этом касании вроде не было особой нежности, но моим натянутым до предела нервам хватило и этого. Волнение отдалось покалыванием в пальцах. Я не нервничала так, даже когда угрожала отравить толпу людей смертельным газом. Не волновалась так, когда приземлилась в самом сердце боя. А перед ним — сидела беззащитная. Млела.       Его пальцы скользнули вниз вдоль скулы к подбородку, потянули за него вверх, заставляя снова взглянуть в глаза.       — Для «не хочу видеть» пока слишком рано. У меня очень много вопросов. Я так и не понял, откуда взялись ракеты и вертолёт, с чего вдруг горцы передумали захватывать «Ковчег» и решили спасать мне жизнь. Наверное, лучше тебя выслушать, да? Тут всё равно некуда бежать. Ты в этом удостоверилась.       Я едва подавила облегчённый вздох. Робко спросила:       — Значит, веришь?       — Я терпеть не могу, когда мной манипулируют. Ты знаешь. Но и всерьёз злиться пока тоже не могу. Не после всего, что я только что услышал.       Мы замерли, глядя друг на друга. Он — так, будто всё ещё с трудом верил, что видел меня. Я — с воодушевлением, нетерпением, радостью, что всё ещё могла быть рядом. С трудом сглотнув, я убрала с его лба упавшую волнистую прядь. Потом провела по волосам, зарываясь пальцами в смоляную копну, вздохнула от тягучего приятного напряжения, током бегущего по нервам, и потянулась вперёд. Рухнула в его объятия, а Беллами притянул меня ближе, обвивая руками мою талию. Уже знакомая дурманящая тяжесть разлилась по телу. Впервые за много дней я снова почувствовала себя живой. Не пленницей, не солдатом, не изобретательницей очередной смертельной смеси. В его сильных руках я ощущала себя обычной девушкой, которая разрешила себе что-то чувствовать без оглядки на всё остальное.       — Прости меня, — сказала я глухо, уткнувшись носом в его плечо. Сморгнула слёзы, внезапно навернувшиеся на глаза. Рядом с ним было так невероятно хорошо, что к горлу подкатил ком. — Я больше так не буду. Обещаю.       — Ладно, — теперь в его тоне я впервые услышала нечто, похожее на улыбку. — Я попробую пересмотреть все твои провинности с учётом того, что ты спасла мне жизнь. Но сначала расскажи обо всём поподробнее.       Я кивнула, с неохотой отстранившись. Взяла планшет с тумбочки и первым делом включила те самые записи переговоров «Маунт Уэзэр» и «Ковчега», с которых всё началось. Попутно поясняла детали и имена главных действующих лиц, ведь он, очевидно, не знал никого ни в бункере, ни у нас. Дополняла рассказом про маму, которая стала невольной соучастницей, боясь ещё больше мне навредить, и которую согласился прикрыть Уоллес.       — Чёртов крысёныш, — неодобрительно бросил Беллами. — Вот почему он мне-таки пообещал, что тебя в Горе не тронут. Я думал, в нём проснулась совесть, но нет. Таков был уговор с самого начала.       — Я не знаю, почему Советник Джаха назвал моё имя вместе с Уэллсом, — растерянно ответила я. — Как я уже говорила, моя мама узнала про общение с бункером уже после нашего отлёта.       — Я думаю… мы оба знаем почему, Кларк.       Я только опустила взгляд, молчаливо соглашаясь. Очевидно, Уэллс рассказал отцу о своих чувствах и мечтах намного раньше, чем мне. Советник просто действовал соответственно.       Не желая и дальше воскрешать эти болезненные воспоминания, я поспешила продолжить рассказ уже про чокнутую семейку Уоллесов. Про их амбициозный план захватить всё и всех, предав изначальные договорённости. Про Аарона, который оказался заложником обстоятельств, про его взгляды на будущее наших миров и про бескровную революцию, которой он хотел. И про то, какой она в итоге получилась в нашем исполнении с участием смертельного газа. Беллами с лёгкой усмешкой резюмировал, что горцам следовало подумать дважды перед тем, как становиться нашими врагами, и я усмехнулась тоже. Баланс очков всех недоброжелателей против нас и правда по итогу оказался совсем не в их пользу. Тому же «Второму Рассвету» не повезло ещё больше.       Я как раз перешла к этой части: к прилёту Кейна и Советников и той самой роковой ночи. Снова потянулась за планшетом — там ждало видео с вертолёта. Качество кадров с тёмной битвы оставляло желать лучшего, отрывки со мной, носящейся по стене в полном окружении, выглядели сюрреалистично и ещё более жутко, чем ощущались на деле. Но главная часть — огненные хвосты ракет в дёгтевом нёбе и тот ад, в который они повергли вражеское войско — выглядела почти также впечатляюще, как вживую.       — Невероятно, — впечатлённо произнёс Беллами, когда запись оборвалась. Поднял взгляд на меня: — А я всё думал, как сделать так, чтобы фанатики больше к нам не лезли. Кажется, ты решила проблему за меня. Если вот это неудержимое пламя с небес их не угомонит, то не знаю тогда, что ещё сможет.       — На этот случай есть ещё немного ракет, — усмехнулась я.       — Не знаю даже, хорошо это или очень плохо, — вздохнул он. — Мы уже у Уоллеса в долгу. А лучший способ заставить кого-то сотрудничать — это сделать ему одолжение. А не согласимся… вдруг опять начнёт размахивать своим ракетным арсеналом направо и налево? Тем более, ты говоришь, что там правда ещё осталось.       — Но теперь это не только вы и он. Теперь есть мы. И мы очень нужны Уоллесу, так как их подземелье — это старая развалюха похлеще «Ковчега». Наше мнение ему придётся учитывать, хочет он того или нет.       — Допустим. Но что, если ваш канцлер тут примет его сторону и предпочтёт объединиться, чтобы на своих условиях получить от нас желаемое? А угроза разнести мой дом будет главным аргументом. Должен сказать, аргументом, который точно сработает.       — Слышал древнюю мудрость, что на каждую баллистическую ракету найдётся свой комплекс противовоздушной обороны? Так вот. Я как раз читала про конструкцию таких, пока ты спал. Может, из этого что-нибудь получится. Со всем остальным же получилось. Так что я в деле.       Он удивлённо взглянул на меня.       — Ты хочешь вернуться?       — Почему нет? — пожала плечами я, улыбнувшись. — Или… есть возражения?       — Разумеется, нет, — поспешил заверить меня Беллами. — Просто ты всегда так мечтала вернуться сюда. Почему передумала?       — Слишком душно и тесно. Нет ни автомобилей, ни вертолётов. И даже ничего не взорвёшь. Скукотища.       Он усмехнулся.       — Значит, хочешь быть в гуще событий?       — Хочу быть там, где буду действительно полезна. Это точно не здесь. К тому же, я уже порядком допекла канцлера Кейна и в одном только вертолёте нарушила с десяток пунктов Протокола, так что, думаю, он только и ждёт удобного момента, чтобы от меня избавиться, и я… — в горле вдруг застыл ком из робости и волнения, который я заставила себя проглотить и закончить: — Я очень хочу надеяться, что твоё давнее предложение о доме до сих пор в силе.       Беллами притянул меня к себе, и я прижалась спиной к его тёплой груди. Я широко заулыбалась, накрывая его ладони на талии своими.       — Разумеется, — тихо ответил он. — Ты заслужила абсолютно всё, что только захочешь попросить.       Простил он меня полностью или нет — это было даже неважно, ведь всё ещё прижимал меня к себе и согласился приютить. Больше не хотелось что-то выяснять. После всей боли и страха хотелось просто забыться в родных тёплых руках. Ненадолго перестать думать о судьбе мира, войнах, союзах и сделках. Просто быть вот так, рядом, устав от битв, не сражаться ещё и друг с другом. Замереть в его крепких объятиях, которые убаюкивали после всех ужасов последних месяцев, пока мы молча засмотрелись в окно каюты. Глаза снова защипало от переполнявших эмоций. Неужели это всё? Неужели всё правда закончилось? В это так сильно хотелось верить.       Раны, потери, горькие воспоминания — все они до сих пор болели глубоко внутри. Вряд ли когда-нибудь перестанут. Но вот так этой муке находилось облегчение. Я чувствовала это по Беллами, который очнулся отчаянным, злым и разбитым, с мыслью, что всё уже потеряно, а сейчас снова находил в себе силы думать о будущем и даже слегка улыбаться. Вряд ли хоть что-то восполнит ему потерю Линкольна и других друзей. Вряд ли что-то утешит со всем остальным… Это было невозможно. Но одновременно с горечью внутри разгоралась надежда, что всё это было не зря.       Вид снаружи завораживал. С видимой стороны планеты менялось время суток: по поверхности медленно ползла полукруглая линия светораздела, сменяя ночь днём. Солнечные лучи постепенно очерчивали огромные белые спирали циклонов и неряшливые сгустки облаков. Бескрайная гладь океанов светилась яркой синевой. В неё врезались неровные края материков, будто изрезанные каким-то могучим, но непоседливым ребёнком. Атмосфера сияла рассеянным ярко-голубым куполом, плавно растворяющимся в бесконечной черноте космоса. Я видела это зрелище уже тысячи раз и всё равно не могла насмотреться. Особенно сейчас, когда знала не понаслышке, какое оно там внизу всё живописное и красивое. С такой высоты континенты выглядели просто скучными кусками вулканической породы. Такими мне они и представлялись всю жизнь, пустыми и безжизненными после катастрофы. А теперь я вспоминала леса, горы, реки, озёра. Такой прекрасный мир, который я всегда мечтала увидеть.       Его губы коснулись моего виска. От невесомого поцелуя сбилось дыхание, а от того, как он переплёл наши пальцы, вместо нежности внутри всколыхнулось что-то другое. Что-то, заставившее задрожать. Невыносимо сладкое. Быстро расползшееся под кожей колючими мурашками.       — Знаешь… Я с детства мечтал увидеть звёзды, планеты, бесконечный космос. Хотел увидеть то, что могли видеть наши предки и что перестало быть доступно для нас. Мне казалось, это было бы невероятно. С тех пор, как я встретил тебя, я поверил даже, что это может быть реально. И вот я здесь. Смотрю на Землю с орбиты. Наверное, первый со всей планеты за триста лет. Думаю обо всём, что случилось, и знаешь, что мне кажется самым невероятным?       Каждая гармоника его голоса отдавалась внутри приятной дрожью. Затаив дыхание, я ждала продолжения. Даже не представляла, о чём он говорил. О станции? О своём исцелении? Прекрасной Земле? О нашей общей победе?       Беллами кратко вздохнул. Снова коснулся губами моих волос.       — Ты, — сказал полушёпотом. — Ты кажешься. Я сижу в самом невообразимом месте и всё равно не могу перестать думать, что люблю тебя.       Что? Он… он правда… В ушах зашумело, внутри всё ухнуло вниз, а потом взорвалось, и вдруг в животе защекотали ликованием бабочки. Я отстранилась, развернулась, отчаянно желая взглянуть, а потом растерянно моргала, не в состоянии издать и звука.       — Не надо, — покачал головой Беллами. Обхватил ладонью моё лицо, невесомо погладил скулу большим пальцем — и все чувства снова рассыпались внутри ослепляющим снопом искр. — Я знаю, что всё сложно. Так что пусть это останется без ответа.       — Но я всё же хочу сказать, — мой тон сорвался на отрывистый шёпот.       — Что? — выдохнул он также тихо.       — Я тебя тоже.       Стоило это произнести — и сердце забилось где-то в горле. От волнения, от его взгляда, от того, как мы застыли, будто оба не могли поверить в то, что только что случилось. Беллами скользнул пальцами к затылку, зарылся в мои волосы, словно желая притянуть ближе и одновременно не решаясь разрушить этот невероятный момент.       — Вот теперь я почти уверен, что это сон.       — Тогда я не хочу просыпаться.       Наши губы, наконец, сомкнулись, встретившись на середине пути. Прежние искры обернулись пламенем, которое иссушало и переполняло одновременно. В этом жадном поцелуе не было места мягкости — головокружительном, как полёт, затягивающем, как водоворот, которому невозможно сопротивляться. От него мир исчезал и вертелся ярким калейдоскопом. От ладоней Беллами, скользящих по бёдрам даже сквозь одежду, разбегались мурашки, сбивалось дыхание. Он был так близко, но этого всё равно казалось недостаточно, когда, рвано дыша, мы поймали потемневшие взгляды друг друга. Я накрыла его щёку ладонью, снова оказываясь так рядом, что мы буквально дышали одним воздухом, соприкоснулись лбами, и чувств всё ещё было слишком много. Это всё никак не утоляло жажду — только распаляло её сильнее.       Мы сплелись в новом безумном поцелуе; мои ноги обвили его корпус, пальцы запутались в кучерявой шевелюре, когда наши языки соприкоснулись в лихорадочной ласке. Жар устремился по телу вниз, стекая к пояснице, будто раскалённая плазма, и я едва сдержала стон. Захлебнулась следующим от внезапной мысли, что, кажется, я хотела большего. Хотела раствориться в этом жарком сумасшествии. Хотела то, о чём просит тело, когда мурашки пробегали вдоль позвоночника. Хотела чувствовать его кожу своей кожей, хотела тот же сводящий мышцы сладкой судорогой экстаз. Хотела его. Хотела быть его. Такое желание всегда казалось мне стыдным и низменным. Но сейчас я впервые думала о нём не как о чём-то животном и грязном. Я думала о нём как о способе выразить свою безграничную любовь.       — Кларк… — хрипло прошептал он мне в шею. От предыхания, с каким прозвучало моё имя, всё внутри налилось приятной истомой, и его ответное желание невозможно было не почувствовать — очевидная твёрдость упиралась мне в бедро. Поддавшись какому-то первобытному инстинкту, этой зудящей сладкой тяжести внизу живота, я вжалась в него ещё плотнее. В ответ на моё бессознательное движение всё его тело мгновенно напряглось, руки сжали мои бёдра так крепко и так собственнически, что в лёгких закончился воздух. — Проклятье, ты всегда сводишь меня с ума, но сейчас…       — Сейчас давай сойдём с ума вместе, — тут же выдохнула я, чувствуя его руки, решительно скользящие вдоль каждого моего изгиба.       — Ты…       — Да, — не дала договорить ему я, — будь со мной… По-настоящему.       Вся возможная неловкость растворилась в нетерпении, новые волны жара расползлись под кожей за считанные доли мгновения, когда он коснулся застёжек моего комбинезона. Я положила свои ладони поверх его и вместе с ними потянула замок. Его ловкие пальцы сразу пробрались внутрь, обжигая касаниями, и расстёгнутая форма поползла вниз, стоило передёрнуть плечами. Я стряхнула один рукав, второй стащил Беллами, проведя ладонью вниз по моей руке. Всё сползло до пояса, на мне осталась лишь короткая майка. Его пальцы поддели кромку, пробрались под неё вверх, и я совершенно бесстыдно застонала прямо в поцелуй, когда его ладонь накрыла мою грудь. Она будто изнывала без прикосновений, также налившись непривычной приятной тяжестью, и когда он обвёл пальцем набухший сосок, я застонала ещё раз. И ещё более бесстыдно.       Я тоже хотела чувствовать его без надоедливой ткани, хотела стянуть её и касаться, не отрываясь. Крохотные застёжки легко расщёлкивались одна за одной. Мои ладони сразу нетерпеливо легли на его обнажённую грудь, разводя рубашку в стороны, по горячей коже заскользили к плечам, чтобы скинуть её насовсем. Голова закружилась от электричества, бегущего сквозь пальцы, когда я наконец-то проводила руками по напрягшимся мышцам. Видеть украдкой, ощущать сквозь одежду и трогать вот так — это были такие болезненно разные вещи, словно чёрно-белое кино и реальная жизнь со всеми её красками.       Кончиками пальцев Беллами провёл вдоль моей шеи, мягко откинул за спину мои спутавшиеся волосы, и я едва не вздрогнула, когда его руки наконец потянули мою майку вверх. К горлу подкатила внезапная неловкость. Пусть он уже касался меня и там, и… везде, но всё это было для меня в новинку. Приподнялась ткань, и ощущения стали только острее, когда холодный воздух комнаты коснулся обнажённой груди. Наверное, я всё ещё могла остановить его. И всё ещё не хотела, когда он стянул майку через голову, жадно разглядывая. Его глаза прямо напротив казались совсем чёрными, и в них сверкало что-то такое, от чего мне перехотелось прятаться.       В следующий миг мы уже лихорадочно изучали друг друга прикосновениями, словно остановиться хоть на миллисекунду было просто нельзя. Потянувшись к нему, я прижалась и наконец-то почувствовала его кожу своей. От его скользнувших по спине пальцев пробежали мурашки. Одним движением Беллами перевернул нас — теперь навис сверху и вдруг замер. От этого всё внутри горело только сильнее. Натянутые нервы изнывали от повисшего напряжения. Сделав рваный вдох, я провела пальцами по его крепким плечам. Груди. Животу. От жара его кожи, казалось, я тоже пылала.       — Не боишься?       — С тобой — нет.       И всё исчезло. Все правила, все запреты, все сомнения и доводы рассудка. Мы заслужили каждый миг этого сладкого забытья, снова сплетаясь вместе. Он спустился от губ к подбородку, к шее, к ключице, а потом — ниже… Я не хотела думать, как звучал мой стон, когда он коснулся губами моей обнажённой груди, как выглядело то, что мои пальцы в ответ только бесстыдно зарылись в его волосы, как смяли простыни, как тело выгнулось навстречу ласке. Под зажмуренными веками снова заискрило.       От новизны и остроты ощущений покалывало под кожей, и Беллами, казалось, иногда пытался себя замедлить, но нам обоим, очевидно, слишком сильно хотелось ещё. Его горячая ладонь скользнула по моему животу вниз к сползшему до пояса комбинезону, и я тут же шумно задышала: предвкушала, помнила, как было приятно прежде, и сейчас… когда его пальцы наконец-то коснулись меня там, я гортанно глухо застонала, не представляя, что в принципе умела издавать такие звуки. Боги. Он будто знал меня лучше меня самой. Знал, что делать, как трогать, ласкать и целовать так, чтобы плавилась каждая клеточка.       Будто чувствуя мою жажду, его пальцы легко скользнули внутрь, туда, где сосредоточился весь жар, мучающий меня приятной истомой. От непривычных ощущений я прерывисто вздохнула, прислушиваясь к собственному телу.       — Больно? — спросил он шёпотом. От его успокаивающих поглаживаний всё трепетало.       — Нет, — ответила я, и когда от осторожных движений вдоль позвоночника прокатились жаркие волны электричества волна, выдохнула: — Ох… просто… ещё…       Да. Ох, да. Как же это было хорошо. Моё тело встречало его ласки с какими-то влажными звуками, и пламя, собравшееся внизу живота, заставляло ёрзать по постели. Беллами вдруг убрал руки, но только чтобы коснуться пояса моего комбинезона и потянуть его вниз, стягивая его дюйм за дюймом. Обожание ощущалось в каждом касании. Волнение накатывало и тут же отступало, когда я ловила его взгляды и думала, что любить больше уже невозможно. В голове пульсом билось всё то же желание, чтобы это не заканчивалось. Больше ничего.       Форма улетела на пол. На мне совсем не осталось одежды. Теперь он изучал каждый миллиметр моей кожи всё теми же быстрыми поцелуями, поднимаясь обратно вверх. Колено, чуть выше колена, бедро, и снова там, только чуть выше… И выше… Всё это казалось таким нереальным, таким неприличным, распутным, порочным… Я лежала перед ним полностью обнажённая, позволила развести ноги в стороны, разрешила рассматривать себя всю. Покрывалась мурашками от дыхания, ласкавшего влажные места поцелуев, пока он не коснулся губами там, где я даже не представляла, что можно. Там, где было жарко и мокро, где прежде внутри были его пальцы. И это… это…       Его язык делал с моими нервами что-то совершенно невообразимое, и это было настолько восхитительно, что, казалось, исчезла гравитация. Я разучилась стесняться и думать, сама подавалась бёдрами навстречу, хныкая, закусывая губы, мыча в пустоту. Я не понимала, дышу ли, живу ли, лечу ли. Будто натянутая до предела струна, держащаяся из последних сил и при этом отчаянно желающая разорваться. Близко… Рядом. Вдох. Выдох. Мир утонул в мутной пелене удовольствия, эйфория захлестнула, будто цунами, скручивая мышцы, наслаждением растекаясь по позвоночнику, ослепляя белоснежными искрами. Да. Да…       Тело ещё дрожало, мышцы покалывало, в голове плыл сладкий густой туман. В ушах слегка звенело и гулко бился пульс. Беллами навис сверху, ловя мои губы очередным поцелуем. Я, одурманенная накатившим блаженством, притянула его к себе. Ближе, ещё ближе. Наши ноги переплелись на сбившихся простынях, его возбуждение упёрлось мне между бёдер, уже не сквозь ткань, горячее, твёрдое, гладкое. Послевкусие удовольствия снова прокатилось по телу жаркой волной. Я почти простонала от того, как всё это чувствовалось. Как естественно. Как дразняще. Как неприлично влажно и скользко всё ощущалось между ног.       В ответ Беллами издал шумный вдох, вжимаясь в меня. Его взгляд затуманился, когда он нашёл им мои глаза — и сердце пропустило удар от приятного предвкушения. Он двинулся навстречу, от его исступлённого вздоха захлебнулась восторгом моя душа, и… вот как это бывало. Волнительно. Странно. Ни на что не похоже. И немного больно.       Всё рефлекторно напряглось, словно изо всех сил сопротивлялось постороннему внутри, и я зажмурилась, отворачиваясь.       Беллами замер. Склонился ко мне.       — Прости. Пожалуйста. Расслабься, если можешь. Скажи, если…       — Хорошо, — выдавила я хрипло, всё ещё жмурясь. — Всё хорошо.       Попыталась сделать, как он просил. Расслабиться. Вернуть ту приятную дрожь, но больше не было ничего. Он до сих пор не шевелился, позволяя мне привыкнуть, но внутри до сих пор осталась только лёгкая тянущая боль. Теперь мне стало ясно, почему он позволил мне получить удовольствие до всего этого. Сейчас я бы точно не смогла, сбитая с толку, растерянная, смущённая, едва способная совладать с реакциями собственного тела.       Спустя несколько долгих мгновений я всё же решилась открыть глаза. И всё. Всё остальное перестало значить хоть что-то. Были только двое, только я, только он, только мы. Я потянулась к нему, он — ко мне. Мы сплелись, целуясь почти голодно, будто впервые, впитывая жар и искрящие эмоции друг друга, и я пробовала на вкус это странное удовольствие чувствовать друг друга вот так. Целиком. Тело чуть расслабилось. Он почувствовал, понял, и… нет. Всё ещё было немного больно. Но от его тихого, едва слышного вздоха всё внутри вздрогнуло. Низ живота так и не налился прежней волнующей тяжестью, но какая была разница?       Я была его. Вся. И от одной этой мысли всё внутри свернулось в пьянящем трепете.       Его следующие осторожные движения вырывали у меня рваные вздохи. От огромного комка из чувств, распирающего грудную клетку, щипало глаза. Снова зажмурившись, я прижалась лбом к его крепкому плечу, пряча застывшие под веками слёзы от невыносимой сладости быть вот так. Боль уже почти не ощущалась. Она исчезла перед лицом того, что мы были одним целым.       Теперь мои ладони беспорядочно шарили по его спине и плечам, путались в волосах, сбивали простыни, пока наши ноги, наши руки, наши тела сплетались друг с другом в беспорядке. Я больше не думала ни о чём, только о нас, о нашем взаимном безумии, о нём, моём любимом мужчине, который так касался и так смотрел… У меня и раньше всё внутри замирало от его взглядов, но сейчас… это правда был какой-то совсем другой уровень близости.       — Боги, как же я люблю тебя, — хрипло сказал он и, поймав мою ладонь, на подушке переплёл наши пальцы.       — Я тоже тебя люблю, — прошептала ему в ответ.       Он вдруг остановился, подался назад и вздрогнул, похоже, испытывая ту же волну удовольствия, что чуть раньше подарил мне. Окончательно очнувшись от сладкого забытья, я вдруг пришла в себя и поняла, что, наверное, стоило бы обсудить вот это до того, как снимать одежду, но… я даже не думала об этом. Потому что не думалось. И потому что точно знала, что волноваться было не о чем.       Беллами притянул меня к себе, укутывая нас обоих в одеяло, и даже сейчас касаться его кожи своей кожей казалось жутко волнительно.       — Скорее всего, для тебя это было не очень, но надеюсь, что позже ты всё же дашь этому ещё один шанс, — шепнул он на ушко. От мысли, что можно было повторить всё это, повторить даже не раз, внутри снова что-то вспыхнуло. Его общество определённо крайне плохо на меня влияло. Или, напротив, крайне хорошо, ведь хотелось улыбаться от уха до уха.       — Знаешь, это всё так… как будто нереально. Правда как сон, — всё же смущённо улыбнулась я. — Если подумать, как же иронично, что ну… вот это между нами случилось именно тут. На «Ковчеге». И меня не остановил никакой Протокол. Да абсолютно ничего.       — Ты… хотя бы не жалеешь?       — Нет. — Я даже опешила, что он мог так подумать. — Почему спрашиваешь?       — Ты же неспроста вспомнила Протокол? И его вполне конкретные запреты из-за вполне конкретных последствий…       — Нет, — поспешила заверить я. — Даже если бы ты не подумал об этом… Мы же разрабатываем вакцину, из-за этого я прохожу где-то миллион разных тестов каждый день. И каждый из них пока заключал однозначно. Любые нежелательные последствия полностью исключены. Не знаю, временно или навсегда, но…       — Хорошо, — с ощутимым облегчением ответил он. — А в остальном… у тебя точно ничего не болит?       — Кажется, это я должна у тебя спрашивать. Это ты у нас тут буквально вернулся с того света. И вместо того, чтобы дать тебе прийти в себя и восстановиться, я вывалила на тебя целую гору информации, а потом ещё и… вот это вот…       — Знаешь, если воскрешение каждый раз будет таким… — задумчиво начал он без малейшей доли серьёзности. — В принципе, я не против умирать почаще. Как насчёт следующей недели?       — Сумасшедший, — вздохнула я. — Только попробуй ещё хоть раз…       — Ладно, — с улыбкой в голосе ответил он. И я тоже заулыбалась, будто безумная, когда он поцеловал меня в макушку, тихо произнеся: — Уговорила, любовь моя.       Глаза слипались сами собой от приятной расслабленной неги во всём теле и его тепла рядом. Я почти задремала, когда информационная панель над дверью каюты внезапно запищала. Загорелась красным. Замигала самым страшным сигналом, что когда-либо знал «Ковчег».       Пожар.       — Что это? — напрягшись, уточнил Беллами. — Это нормально?       Нет. Не нормально. Я похолодела. Резко села, прижимая к груди одеяло. Потянулась за планшетом, срочно ища в нём контакты. Первой в списке попалась Рейес.       — Прошу, скажи мне, что это не то, что я думаю, — почти прорычала я, когда она приняла вызов почти мгновенно.       — К сожалению, это именно то, что ты думаешь, — сразу же напряжённо процедила она в ответ. — Кто бы мог подумать, но мы опять в дерьме. Система управления одиннадцатого сектора только что полностью вышла из-под контроля. И, скорее всего, попытается нас всех убить.