Серо-жёлтое

Мне было интересно, что там делают в доке, но я зацепился взглядом за странную пару, вышедшую из гостинки. Необъятных форм дама, наряженная в длинную, грязную понизу бархатную лимонно-жёлтую юбку, лисью жилетку и жемчужные бусы с огромными бусинами. На голове фиолетовая шляпа — кажется, очень дорогая, на руках браслеты, звенящие друг о друга, огромные рубины в серёжках иярко-розовая помада. С ней мужчина, невзрачный лицом и походкой, но в чёрном кожаном плаще и сапогах из крокодиловой кожи, и почему-то белой жилетке на голое тело. И оба, кажется, сильно пьяны. Если удастся поговорить, было бы хорошо. В таком состоянии люди обычно ничему не удивляются. Позволяю себе шататься сильнее. — Сударь! Сударыня! — слегка кланяюсь. — Сей день словно предназначен для прогулок, не правда ли? — Ага! — всхохотнула леди. — Мы с котиком планируем пра-агуляться до площади, у меня душа просит обновок! — А вот я, понимаете, всю ночь гулял, нашёл очаровательный винный погребок, — ага, оживились, — пил-пил, дней десять наверно пил, до чертей допился, память отшибло, очнулся — стою посреди площади и сам не знаю, как дотуда дошёл. А в погребке-то ещё осталось! Но — пить очень хочцца, сушняк душит, живот жрать просит, на ногах уже не стою. Пока шёл, бутылку допил. Вернулся из эк-спедиции с голыми руками. Но… я готов к второму заходу! — Погребок, говоришь? — сощурился тип в плаще. — Ну пойдём, пополним запасы пресной воды, и-и-и поплывём. Я делал вид, что веду их, но так хитро оглядывался назад и тормозил, что вели они меня, привели к портовой водонапорной башне. Тут я уже понял, знаю этот кранчик, ага. Напился. Бутылку наполнил. Отруби открыл, иду, жую. Невкусно, тошнит ещё сильнее, но надо. Эти ждут. — Нуу, поплыли! А, так вот, судари. Оказия какая вышла со мной-то. Просыпаюсь я значит, тут помню, тут не помню. Забыл, откуда я, ваще всё забыл. Пришествие помню. Как эти крысы мост взорвали и уплыли помню. А чё я здесь делаю не помню. У вас такое бывало, а? — Ааа то! — шатаясь синхронно со мной, ответил тип в плаще. — Я когда недавно ром-то, рома-то целый бочонок нашёл — мне потом жёнушка три дня рассказывала, что я три недели до этого делал. — И вспомнил сам-то, потом? — Чаастично, — покрутил руками тип. — Оп-па, я думал, щас водички попью — и всё вспомню. Вы это, вы тогда расскажите мне, что тут, а. Вы меня, может, раньше видели? Куда ж мне идти, если я не помню, где я живу. — Дак это! Погребок покажешь — и живи у нас! — А чем это у вас хорошо? — Как — чем? Работать не надо. Люди — душе-евные. Свобода. Равенство. Никто на тебя не орёт, как у этих-то. У этих... Кораблядов. — А жрёте вы что, если не работаете? — Дык — пьём! Ну, поманеньку ещё таскаем всякое из запасов-то рэсторанных. Там крупы — во! Жопой жуй. — Корабляды — это в доке которые, что ль? — Ну! Строят там чё-то, строят… что они там построить могут! Финкция одна! И сами на нас волну значит гонят, вы, мол, совсем с ума посходили! Вы, типа, от реальности сбежать хотите! От реальности, — вместе с жёнушкой тот залился тоненьким смехом, — загнали МУЗЕЙ в док и чинят его, и кто из нас с ума сошёл, а? Кто из нас себя обмануть пытается? Уж не я-а-а. — А в админке кто? — Ууу, там эти, портовые и бабки. Сидят, прикинь, бумажки пишут, чертят что-то. Спрашиваешь — что чертят? Они говорят, отчёты за прошлые года пишем, раньше-то некогда было. Весь город, весь город с ума посходил, а психами только нас считают. В левом складе эти, рыбаки засели. Ловят рыбу и коптят, ловят и коптят, и никому не дают, вот… рыбка! Копчёная! Солёная! Пробовали наши умыкнуть — а их ногами, ногами. Ну куда им столько рыбы, ты скажи? Они век тут хотят прожить, во-от ту-ут? — он обвёл рукой город, очевидно намекая на разруху. — У моста в монастыре ещё кто-то живёт, но эти-то уж совсем дурные, сидят и молятся, молятся и каются, песни свои поют заунывные. Пха! Да эти черти и боженьку ихнего расстреляют, точно тебе говорю. Главное, вечером идёшь — поют, утром идёшь — поют, а к себе не пускают. — А сами-то в город выходят? — Нее! Жрут, видать, свой монастырский горох и пердят, отшельники хуевы. Я главное к ним как-то раз ну по-человечески подошёл, дайте говорю попить, и что ты думаешь? Иди, говорят, отседова, пьянь. И снова поют. Отшельники хуевы! Этта… а ты поди из них же? Я тебя что-то не знаю, а ты, Мань, знаешь? — Нее, я бы такого лапусю запо-омнила, — всхохотнула Манина. — И на шпану не похож… Петь-то, петь-то умеешь? — Да ну ты чё, Мань, какой из него певун, он поди у них писун — ыхххихихи — какой-нибудь был. Говорит ти-ихонько, но скла-адненько. — А похоже на правду, — ответил я. — Тогда совсем неудивительно, что я сбежал от них и надрался в первом же винном погребке. Только… оххх… блядь… Погребок-то тот был монастырский поди. То-то я иду и понять не могу, с какой улицы я в него попал. Кое-как отвязался от этих двоих. Они поругались на меня, свернули на улицу Бутиков и в самом деле пошли искать обновки, я пошёл обратно к порту. Вокруг гостинки было ещё больше мусора, чем в городе. Около админки высилась размётанная ветром куча мусора размером почти с само двухэтажное здание. Вокруг дока мусора не видать, но тем поди удобнее выбрасывать в море. За левым складом, где должны были обитать рыбаки, виднелась куча золы. На крыльце двое курили самокрутки. — Здраствуйте. Табачок у вас не в дефиците нынче? — Правый склад. Ты кто? — мужики выглядели угрюмо. — Я-а?.. — я попытался почесать лоб несуществующим хвостом. — Я из монастыря, похоже. То ли выгнали, то ли сбежал. Память отшибло, голова болит. Рабочие руки нужны? Мне вот жрать очень нужно. — Всем нужно. Что умеешь-то? — Писать умею, хммм… Начнём сначала. Я готов работать за еду и могу выполнять несложные поручения и учиться сложным. — Иди отседова, писарь, — докурили они и ушли. В принципе, понятно. Поближе к еде много халявщиков старается прибиться, сами рыбаки и так всё умеют, а помощников у них, думаю, хватает. Своих не сдаём, чужих не берём. Пошёл на разведку в правый склад. Три гигантских ящика табака — видимо, привезли и оставили здесь, чтобы забрать людей. Специи мешками. Ещё какая-то ерунда, в основном сырьё — слежавшаяся кора, часть пробковая, а часть вообще не знаю зачем нужна, и всё в таком роде. Интересно, а бумагу для самокруток они где берут и как скоро она у них закончится? Пошёл к админке. На моей памяти, вход в админку со стороны моря выглядел как широкие деревянно-стеклянные двери, где стекла было больше чем дерева. Сейчас на этом месте были сплошные железные ворота с узенькой дверцей в одной из створок, которая была заперта. Я обошёл здание и оказался перед входом, где ночью курил охранник. Там было то же самое, но эту дверь открывали чаще, судя по затёртой ручке. Я постучал и послушал гулкое эхо, пролетевшее по пустому порту. — Кто там? — громко спросил старческий голос. — Монастырский я, — так же громко ответил я. Ловушка на любопытство сработала, и дверь открылась. За ней стояла бабуля в необъятной застиранной бордовой кофте и с начёсом коротких седых волос. Я видел её раньше, когда она была смотрителем музея, и с тех пор она почти не изменилась. — И что? — бойко и подозрительно спросила она, так и не открывая дверь до конца. И начала осматривать. У неё был плохой слух, но отличное зрение, и осматривала она меня как музейный экспонат. Пока меня не классифицировали как подделку, я продолжил: — Здравствуйте, Эмилия Карловна! Вы меня не помните, но пять лет назад я часто бывал в вашем музее. Жил в монастыре вот, ушёл от них, потерял память, голова болит и кружится. Ничего не помню, ничего не понимаю, понимаю что сотрясение словил, но как — не помню. Пустите на денёк, если не нужен — уйду дальше искать своё место. Честное слово, я очень полезный, Эмилия Карловна! — Ну-ка, ну-ка, как же так: бывал часто, а я тебя не помню? Ну-ка скажи, какой экспонат стоял в центре Янтарного зала? — Камень. Этот камень использовали вместо якоря спасшиеся на шлюпке с корабля “Приматиль”. Абсолютная память снова меня выручила. Сработало. Пустили. Весь холл админки был заставлен экспонатами из музея. К тому самому камню был прислонен куций веник и ёршик для посуды на палке от швабры. Даже между экспонатами — чисто. Я неожиданно для себя улыбнулся. Коллекционирование и коллекции было у меня в крови, вечным искушением и запретным плодом, так как я не из тех, кто сможет вовремя остановиться. Увидел бышего охранника, кивнул. Народу было человек двести. Женщин раза в четыре больше, чем мужчин, из молодёжи человек пятнадцать наберётся, а стариков — половина. Музей-богадельня. Часть народу я узнал — билетёрша в кассе музея, пожилая библиотекарша, пара преподавателей Университета. Очень старый, но с ясным рассудком коллекционер-любитель, его интересовала история алхимии. Студент-художник, который всегда рисовал по выходным в парке — аутист, почти не разговаривает, но рисует нечеловечески точно и быстро. И очень тихо. Как в музее. Зато работа мне сразу нашлась. У них, оказывается, целый список был написан — что починить, что сделать. Стою, мою гардины. Разговариваю. — Давно вы тут сидите-то? — Года два, — тихо и скорбно ответила какая-то тощая женщина с плохой осанкой. — А чем вы тут занимаетесь все? — Кто чем. Алания пишет летопись, Виктор её переписывает, Вира реставрирует книги… Всем находится дело, — вздыхает. — А еду и воду где добываете? — Вода здесь есть. За едой у нас мужчины ходят, — и снова вздох. — А, щас добытчики, значит, все на охоте? — Кто-то на рыбалке, кто-то по городу ищет, да. — Летопись-то можно будет почитать, или тайна сия великая есть? — Конечно, можно, — кажется, она даже выпрямилась. — И дополнить её можно будет, если что-то такое ты знаешь. Алания будет рада. Иди в двадцать девятый кабинет, как закончишь. Летопись. Летопись — это стопка тетрадок, аккуратно обёрнутых грубой бумагой. Я забрался на самый верх — крохотный чердак над вторым этажом, полный пыли — и читал, пока хватало света. Фаза истребления длилась меньше недели. С острова были видны их корабли, летающие над материком и морем, ракеты и взрывы. Единственный мост, соединяющий материк и Остров, был взорван властями города на третий день Пришествия. После того, как взорвали мост, черти стояли на материке, смотрели на людей на Острове, дёргались (кажется, смеялись) и стреляли из ружей красными лучами (лазеры?), упражняясь в меткости. Шок сменился паникой и анархией. Единственное место, где хоть как-то соблюдался порядок — порт. Команды беспрекословно подчинялись своим капитанам, и это придавало устойчивости всем коммуникациям. Спешное избавление от лишних грузов, спешные сборы, эвакуация с острова. Эвакуация была вполне организованной, но власти сначала врали (или правда так думали?), что кораблей достаточно, что увезут всех — чтобы не создавать паники. К счастью, кораблей было всё-таки много, а людей на острове мало. Забрали всех, кто мог принести пользу — докторов, учёных, физически крепких мужчин, детей и молодёжь, остались те, кто отказался уезжать и те, у кого не нашлось никаких связей среди отплывающих, за кого не смог вступиться никто сильный, умный и полезный. Когда отплыл последний корабль, взрывы ещё доносились с конитента. А на следующий день взрывы затихли, зато ветер доносил странный едкий газ, от которого все чувствовали себя плохо, но видимо, на острове концентрация была очень мала. Несколько дней все сидели по домам, а потом воздух относительно очистился. Растения и насекомые погибли в первый же день, крупные животные — спустя несколько дней, а из людей погибло только несколько — те, кто оказался на улице слишком близко к материку в первый день. Все были потрясены и подавлены. Как-то так получилось, что все уже привыкли ходить в порт за эти смутные дни. Сначала в надежде на отплытие, потом — чтобы быть подальше от ядовитого материка, потом втайне надеялись, вдруг сюда приплывёт ещё какой-нибудь корабль. И тогда, стоя на выброшенных на берег грузах, Даг начал рассуждать. Даг был одним из немногих, очень немногих людей здесь, с которыми я говорил. Я говорил Дагу, что ему не надо бояться решать за всех, у него это хорошо получается. Именно он сказал про то, что — ну, не впервой. Конец — начало нового. Ввёл новое летоисчисление. Организовал перенос грузов, от которых может быть хоть какая-то польза и которые могут испортиться, в правый склад. Собрал все припасы еды в одном месте и организовал всё так, что в первую очередь съели быстропортящуюся. Многие были рады возможности собраться вместе и делать хоть что-то, но часть людей просто начали пить и грабить все магазины подряд. Людей осталось мало, оружия — много, и все оказались вооружены, и портовые, и мародёры. Женщины старались вообще не выходить в город, мужчины выходили только командами не меньше пяти человек. Шайки мародеров можно было встретить по всему городу. Шпана (как их почему-то назвали) гоняла портовых из города, портовые пресекали попытки шпаны поживиться в порту. Пьяные банды мародеров, естественно, то и дело сталкивались между собой, гибли от несчастных случаев и отравления, и спустя полгода их стало заметно меньше, а жизнь на острове начала приобретать окрас упорядоченной безысходности. Через полгода Даг был убит на площади посреди дня, вероятно кем-то из шпаны. Больше никто так и не попробовал взять власть в свои руки, и все разбились на кучки. Что происходит в монастыре, не было известно тогда, и неизвестно сейчас. Монастырь был построен лет пятьсот назад, ещё в те времена, когда всё строили по технологиям БЗ, рассчитанным на выдерживание сильных землетрясений и укрытие при выбросе пепла и лавы при извержении: высокие толстые стены, маленькие окна из особо прочного стекла, разветвлённое подземелье и чёрт знает что ещё. “Корабелы” действительно пытаются снова сделать музей плав.средством, но с учетом того, что всех, кто хоть что-то знал о судостроении и судоходстве, тащили на корабли чуть не силком, это действительно больше похоже на попытки уйти от реальности, нежели на рабочий план. Их человек пятьдесят. Обитатели гостинки — богема — пьют и курят травку и опиум. Их, вроде бы, человек сто, но они постоянно мрут. “Богемой” их зовут, конечно, в самом саркастическом смысле. Они натащили из магазинов и домов дорогое шмотьё, мебель и всё что плохо лежит, но так как уборкой там никто не заморачивается, вся старинная мебель, дорогие ткани и изысканные украшения у них в самом неприглядном состоянии. Шпана частично перемёрла, частично присоединилась к портовым (в основном к богеме), частично всё ещё обитает в городе и называет себя вольными жителями. Машины принадлежат в основном им, но две машины точно стоят на балансе у админки. Рыбаки — суровые и хозяйственные товарищи, в основном семейные. Их, вроде бы, человек триста. Корабелы питаются за счёт того, что выменивают что-то нужное рыбакам на еду. В админке всего человек двести, даже с учётом отсутствующих добытчиков, и спасает их пока от голодной смерти только то, что именно в подвалах админки располагается насосная станция, обеспечивающая питьевой водой порт. Хотя сам кран доступен для всех, рычаг управления находится в руках обитателей админки. За это рыбаки отдают им рыбу, а богема делится частью запасов крупы. Больше, вроде бы, на острове нет больших групп. Три года назад их было около трёх тысяч, сейчас осталось около тысячи. Большинство погибли в первый год, из-за шпаны и собственной глупости, и ещё — из-за эпидемии дизентерии, занесённой кем-то как раз тогда, когда все уже жили в порту, а лекарства кончались. Всех, кто хоть немного понимал в медицине, конечно тоже забрали на корабли. Хоронят людей теперь по морскому обычаю, камень на шею — и в море, море всё переварит. Овощи и фрукты кончились в первый же год, и так и не растут. Вообще от этого газа вымер и многовековой лес на западной части острова, и трава. Видимо, отравленной оказалась сама почва. Животные, которые питаются рыбой, остались, а все наземные погибли, включая мышей и насекомых. Я лёг на пыльный пол и собрал всю информацию об этом мире воедино. На планете два материка. Один огромный, в центре западного полушария — Большие Земли (раньше они были просто Землями). Второй, на северо-западе восточного — Валь, на котором и располагалась ранее Валия, потом — Союз, а теперь хрен знает что. На первый взгляд, БЗ — один материк, но на самом деле это очень близко подошедшие друг к другу три материка, так близко, что где-то они соприкасаются, и там образовались вулканы и неприступные горы, но по большей части они разделены каньонами шириной в несколько километров. Изначально было всего несколько мест, где путники могли пройти с одного материка на другой. Контитенты дрейфуют и притягиваются, тектонические плиты медленно наползают друг на друга, извержения, цунами и землетрясения на Больших Землях всегда были обычным делом. В геологическом масштабе цивилизация решила здесь развиться в самое жаркое время, и добром это, конечно, не кончится. Но до поры-до времени жителям планеты везло. Зато, судя по всему, из-за этого всего людям было некогда и неохота воевать, и вдобавок приходилось развивать сложные технологии для того, чтобы прогнозировать катаклизмы, вовремя эвакуировать людей из зоны извержения, строить устойчивые к землетрясениям дома и мосты, очищать занесенные пеплом улицы и всё такое. Когда из племён возникли первые государства — не помню, но кажется, около трёх тысяч лет назад. Две тысячи двести лет назад между тремя крупнейшими на тот момент государствами были подписаны Протоколы, и сим ознаменовалась новая эра. В Протоколах были утверждены единый на всех календарь, система счисления, названия созвездий, утверждён официальный язык международных документов — Средний язык, упрощённый вариант языка Харави, государства-инициатора Протоколов. Позднее к Протоколам присоединились и остальные государства. Примерно тысячу лет назад у них случилось две важных вещи. Во-первых, Землями Севера были построены корабли, способные к дальним плаваниям в открытом океане, что привело к открытию материка Валь. Во-вторых, Срединной Землёй Харави были спроектированы и построены множественные сейсмоустойчивые мосты, которые прочно связали все три материка в единое целое. Даже землетрясение, сопутствующее Извержению, разрушило их только частично. После введения Протоколов средний язык знали по крайней мере все образованные люди, а после строительства мостов бурно развился обмен товарами и знаниями. Видимо, чтобы сохранить свой вес в политике, Восточный Берег взял и организовал город-университет, в котором могли учиться все, но иностранцы — за большую плату и определенные обязательства перед Берегом. Результатом этого был бурное развитие научного метода и ещё большее стирание границ между государствами. Триста пятьдесят лет назад на Больших Землях добывались полезные ископаемые, строились высотные дома (с учётом постояннных землетрясений это требовало немалых архитектурных знаний), создавались первые машины, разрабатывались вакцины. Государства обучали, лечили, трудоустраивали своих граждан, выдавали гос.заказы заводам и институтам, поощряли общины и профсоюзы, и осваивали южную, пустынную часть БЗ и материк Валь. Материк Валь изначально считался колонией Севера, но никаких возможностей и выгоды охранять его у северян не было, поэтому на нём было сразу несколько поселений разных стран. Поселения располагались так далеко друг от друга, что поселенцы чаще видели корабли своей страны, чем своих ближайших соседей. Где-то восемьсот лет назад на материке нашли ужасно нужные в те времена алмазы. В результате этого с Больших Земель на Валь приплыла целая толпа народа, поселений стало на порядок больше и началась алмазная лихорадка, вылившаяся в серьёзное обострение отношений между странами. Около тридцати лет отношения между странами ухудшались. Назревала мировая война. На материке Валь в это же время поселенцы наоборот, укрепляли связи друг с другом. Корабли приходили редко, раз в несколько месяцев, армий на острове не было, запасы кончались то у одних, то у других, все более-менее говорили на одном языке, и искатели, довольно смутно знавшие о том, что происходит у них на родинах, понемногу начали налаживать торговлю между собой и некоторое производство. В 1428 году к острову подплыла целая армада кораблей под разными флагами, и все утверждали, что приехали защищать свои колонии. Три месяца длилось Стояние на водах. Колонисты поняли, что ещё немного, и вместо привольной и сытой жизни свободных искателей им придётся воевать, строить стены и, вероятно, даже умирать. Колонисты организовали собрание, и на этом собрании порешили, что отныне они — суверенное государство, которое согласно торговать со всеми странами, но ни в какой войне между государствами Больших Земель участвовать они теперь, естественно, не будут. Защищать их, пожалуйста, не надо, лучше отправляйтесь по домам и привозите нам товары, которые мы готовы обменять на алмазы, мы вам списочек напишем. Атаку так никто и не начал. Поплыли обратно вместе с делегацией новой страны, которую назвали Валия, что было очень созвучно слову Воля на среднем языке в произношении харавов. Пятнадцать лет назад где-то на этом месте чтения здешней истории я и подумал впервые, что хочу здесь пожить. Когда после Извержения сюда приплыли стада кораблей, стало ясно, что нет больше ни харавов, ни валиев, ни бережан, ни северян, ни укийцев, ни ин-гуу-нуусов, а есть толпа разномастного народа и куча работы. Из-за Извержения первые десять лет всё время было холодно, голодно, даже Валь то и дело посыпало пеплом и было не до большой политики. Только спустя десять лет, уже после введения нового летоисчисления, после того как начали строиться новые города, засеваться новые поля, было созвано первое собрание Представителей — по одному от каждого города. Тогда и возникло это странное явление — Союз Вольных Городов, не государство, не союз государств, и не отдельные города. Я тогда второй раз подумал — редко встретишь такой цельный, спокойный и благополучный мир, и остался. А оно вон как обернулось…

Конец главы 3 “История”