Серо-жёлтое

Я взял тетрадки и спустился к Алании. Было как-то слегка грустно, туманно и пусто, и так и не стало понятно, что же теперь делать. Алания сидела в неудобной и напряжённой позе, и читала какую-то техническую книгу, чуть ли не справочник. Потянулась почесать и так красную руку, остановила себя, и тут же почесала за ухом. — Вот, возьмите, спасибо, — я положил тетрадки на стол, только сейчас заметив, что всё в пыли — и тетрадки, и мой рукав, и вся моя куртка, и вероятно, весь я. — Есть чем дополнить? — тут же спросила она. — Нет. Вообще нечем. — Говорят, ты был в Монастыре. Ты не мог бы рассказать хоть что-нибудь о нём? — Нет. — Я сел на пол, напротив Алании. Её было на вид лет 40-50, она была вся какая-то тощая, истерзанная и несчастная, но едва появлялась надежда узнать что-то важное, как она мигом загоралась, как школьница. — Я несколько преуменьшил объём провалов в памяти. Я не помню ничего, и единственное, о чём я могу рассказать, это трёхсотсороковой-трёхсотпятидесятый годы. — Чем ты занимался раньше? — Всяким. Сочинял истории, увлекался алхимией, охотился. Пока я не научусь здесь чему-нибудь новому, пользы от меня никакой. Она щурилась, смотрела в стену, чуть поджимала губы, видимо искала какой-то вопрос или идею. — Город хорошо знаешь? Пойдёшь в добытчики? — Весьма неплохо. Пойду. Кто у вас в админке главный? — По добыче? Киниара спрашивай. — А вообще? За окном что-то громыхнуло, Алания застыла с выражением жалобного детского ужаса. Выдохнула, вернулась в прежнее пыльно-серое состояние: — Никто. — А еду вы как делите? Просто поровну? — Едим из общего котла. Тут мало прожорливых, самые голодные — добытчики, им и так положено больше. Пока хватает. Если тебе нужно в душ — а тебе нужно в душ, — она неожиданно чуть усмехнулась, не улыбаясь, — кабинет десять. Где ночевать и на чём, ищи сам, есть пустые комнаты, но там ночью холодно. Алания замолкла снова с видом человека, решающего в уме дифференциальные уравнения. Вода была холодная, душевая маленькая, с тусклой лампочкой и отваливающейся плиткой, плитка валялась кучкой в углу. На полочке перед зеркалом стоял огарок обычной стеариновой свечи. Я резко выдохнул, и свечка упала. Что и следовало ожидать. Мои способности к полёту, дыханию огнём и заодно чутью порталов остались в старом теле. Я закрыл глаза и сел на пол. На полу была лужа, и штаны на жопе мигом промокли. Чертыхнулся, встал, прислонился к стене и закрыл глаза. Попробовал создать свечу. Не вышло. Способности к демиургии то ли ушли на дно, то ли в самом деле совсем пропали. Если бы все пиздецы не навалились одновременно, я бы катался по земле и орал благим матом от такого. Сейчас я был немного рад, что всё ещё жив, немного обеспокоен возможностью жить и впредь, и ещё немного огорчен гибелью Союза, разрушением города-острова и смертью Дага. Заранее внутренне содрогаясь от холода, я разделся. Тело… неповреждённое. С другой стороны, у меня шрамов тоже почти не было. Была парочка, и оба пришлись на хвост. Что-то средних лет, 30-40. Мышцы сухие, выраженные, видимо тренированное. Пропорциональное, рост чуть выше среднего. Лицо, по-моему, незапоминающееся, черты лица соответствуют конституции, зато мимика получается выразительной. Глаза… — в зеркале было плохо видно — серые. Волосы русые, кажется, все в пыли и почему-то длинные, по лопатки. Собраны в хвостик и сбились в колтун под резинкой. Забавно. Окей. Всё равно не могу понять, это перерождение или что-то иное. С новыми телами приходили новые чувства и желания, и я привык знакомиться с собой и миром каждый раз заново. ...и оделся. Хрен с душем, ещё простужусь и сдохну тут от пневмонии. Почистил рукой одежду от пыли, и ушёл в город за одеялом и сухими штанами. Дневное квартильское тепло сменилось ночными заморозками. Было мокро, холодно и унизительно. Возвращался уже ночью. На частично белом фоне стены древней будки выделялась тень. Подросток, вероятно девчонка. Что-то пишет. Та самая шпана? Пригнулся, видимо пишет последнюю строчку. Подхожу — всё равно идти мимо. По последним данным,       мы живы. Данные от        0 г. Как-то слишком художественно для шпаны. Оборачивается резко, пытается меня рассмотреть, слегка расслабляется, смотрит молча. Пацан лет 14, щуплый. В плаще и кожаных перчатках без пальцев. Каре, тёмные узкие очки надеты как ободок. В руках кисть, от кисти остро пахнет краской. — Привет. Что-то надо? — голос низкий, уже сломавшийся. — Нет. Ты откуда? — делаю неопределенный жест в сторону порта. — Где кораблик. — А вы на экскурсии пускаете? — Ты прям щас хочешь? Там темно и все спят уже. — Не, завтра. — Ты не портовый? — Я вообще ничейный, память потерял. Наверно, монастырский. — Забавно. Диалог замер. Я развернулся и ушёл в сторону админки. Сбросил рюкзак с одеялом, устроился в пустой комнате. Попробовал создать свечу. Не вышло. Зачем-то все минуты перед тем, как заснуть, вспоминался Даг — как он беззвучно ржёт, перелезая ночью через изгородь Городского Сада, и как он стоит на высоком берегу и смотрит на море, и как он в лесу перешнуровывает кеды, связывая поранный шнурок, и что-то такое обычное говорит. Меня ни разу не было рядом с ним при этом, но мне было достаточно наблюдения. Последние десять лет перед Темнотой я не хотел ни общения, ни путешествий, я работал над цепью миров и выбирался в город со своего чердака даже не каждую неделю. Цепь так и не закончил её тогда, а сейчас все воспоминания о ней так потускнели, что даже с моей абсолютной памятью мне было физически сложно их вспоминать. Спалось вторую ночь отвратительно. Я составил список из пяти причин почему это может быть, и понял, что пока остаётся только смириться. Спустился как раз к концу завтрака. Кое-как съел тарелку пшённой каши с вонючей костлявой рыбой, запил остывшей водой. Добытчики собрались и ушли, остальные остались. Газа у них, похоже, достаточно. Если бы Даг остался жив, он бы всё тут наладил. Отопление, оранжерею бы замутил, лечение, кораблестроение, уборку территории и кружок рисования по средам. Он привык к благополучной жизни и силой привычки создавал её в любой неустроенности. Они привыкли к благополучной жизни, и когда всё рухнуло, осказались выброшенными на берег рыбами, беспомощными и безмолвными. Осмотрел ещё раз музейные экспонаты и вышел. Почти. — Ты куда? — Алания. — На улицу. Прогуляюсь по порту. Вернусь через полчаса, пойду дальше по списку, нормально? — Да. — Слушай, ты у корабелов была? — Нет. Корабль загнал в док ещё Даг, и он же организовал перенос всего этого музейного добра. С утра было пасмурно. Наерно, под дождь здесь всё-таки лучше не попадать с этой непонятной отравой. Чёрная надпись на бело-красной стене бросалась в глаза. Я смотрел на неё долго, как на произведение искусства. Я решил, что им она и была. Вчера в сумерках я заметил, что все дома (по крайней мере на главных улицах, дальше я не ходил) помечены тегами-граффити, теги везде перечёркнуты, поверх них написаны новые. Шпана метит территорию, видимо.

Аккуратная, осмысленная, свежая чёрная надпись

посреди

носимых ветром упаковок, рыбьих скелетов, бутылок из-под алкоголя, окурков, туалетной бумаги, гор выброшенного на берег щебня и руды, пыли, золы и песка, возле лестницы, в углах которой забились прошлогодние листья, пыль и окурки, привлекает внимание. Привычка думать отформатированным текстом никуда не делась за эти два дня. Ночной знакомый вышел из дока, легко пробежался до правого склада и исчез в нём. Он сидел на высоком металлическом контейнере и с профессионально-нереальной скоростью складывал самокрутки. Кивнул, облизывая очередную сигаретную бумажку, поднял руку в приветствии. Спросил: — Экскурсия? — Можно. — Сигаретку? — Не курю. Контейнер был выше меня, так что я смотрел на него снизу вверх. Сейчас он был в очках — они были зелёные. Слабовидящий? Хотя модель странная, сделанная на заказ — я видел очки с зелёными стёклами ровно одной модели, громоздкие и тоскливые. — Надпись хорошо смотрится. — Спасибо, — он довольно усмехнулся. Он продолжил своё дело, а я ходил вокруг ящиков, контейнеров, мешков и коробок, изредка заглядывая во всё. Когда я смотрел с утра на надпись, во мне зашевелилось бессмысленное чувство, что что-то начинает налаживаться, а сейчас меня опрокинуло в то чувство тоскливой безысходности, какое я помнил в начале сидения в Темноте. — Подержи, — окликнул он, когда я проходил мимо его контейнера, и опустил мне жестяную коробочку с самокрутками. Затем легко спустился по креплениям сбоку контейнера, и тут же забрал жестянку. Я уже понял, что ему не четырнадцать, и, может, даже не двадцать, но так и не мог понять, сколько. Я никогда не был в доке до Темноты, как-то не приходило в голову попытаться пробраться туда. Почему-то крытый док больше всего напоминал крытый рынок, только посредине стояли не торговцы рыбой, а корабль-музей. Он располагался в углублении, так что вход на палубу был почти вровень с боковыми частями дока. На этих самых бетонных обочинах расположились люди и их вещи, беспорядочны и цветисты, как табор бродяг. Над всем этим нависала полукруглая крыша из арматуры, жестяных листов и небольших ударопрочных стёкол, давая причудливую пятнистую тень. Крыша начиналась фактически сразу от пола, и можно было погладить рукой ржавеющие под облупленной краской здоровенные железные балки с здоровенными болтами, гайками и сочленениями. Могут же люди... — Феня, тащись сюда! — окликнул его один из мужиков, что-то делающих на палубе корабля. Я пошёл вслед за Феней, играя в старинную союзную игру “угадай что это за имя”. Союз Вольных Городов состоял из жителей стран, в каждой из которых веками развивалась, несмотря на глобализм Протоколов и Мостов, своя культура. Имена здесь можно было встретить самые разные, от язычески-племенных наименований тотемных камней до сложносочинённых аристократических титулов, в которых хрен определишь, где фамилия, где титул, где имя прабабки, в честь которого назвали девушку, а где домашнее имя самой девушки (и та ли у вас степень близости, чтобы его использовать). Фенргуиссас? Фенек? Анасифен? Лу Фен? Палуба была затоптана и поцарапана, на ней лежала груда разноцветного тряпья высотой в человеческий рост — видимо, паруса. Но такая химера не выдержит никакого ветра, если не латать её каждый день. Позвавший Феню что-то делал с толстенными канатами, то ли вязал, то ли развязывал. Феня открыл жестянку, чувак забрал самокрутку, и Феня медленно двинулся вокруг корабля, держа жестянку на вытянутой руке. Люди выпутывались из одеял и брали курево, кто-то довольно элегантно перемахнул через борт, кто-то просил взять и ему. Видно было, что здесь убираются хотя бы раз в неделю. Что здесь пьют. Что не все эти люди психически здоровы. В конце дока стояло несколько столов, на одном из них лежала еда и Феня положил жестянку, на втором плохо сделанная, грязная, сотню раз перечирканная копия чертежа корабля, на третьем какие-то книги по судостроению и судоремонту, одной из которых была книжка в картинках для детей от трёх до шести лет. Ещё две книги были приключенческой литературой для юношества из прошлого века. Судя по названиям, там должны были фигурировать корабли. — Ты что-нибудь понимаешь в судостроении? — почти с искренним интересом спросил я. — Не. Я вообще в технике не секу. Я тут так, в роли мальчика на побегушках. Крутки делаю, полы мету, жрать готовлю, успокаиваю буйных, воодушевляю страдающих. Не, у нас есть два чувака — ща, не вижу где они — которые правда пытаются разобраться, но этот сброд хуй построишь. Но чё-то у них как будто получается, радуются иногда чему-то. — Ты у других жил? — Не. Эти ребята хотя бы делают что-то весёлое и безумное.Я, какбы, в какой-то момент рассудил, что нас может спасти только чудо, а этот док ближе всего к чуду. — Эээ, а в монастыре тоже жил? — Там — нет. Там такой… клуб для своих. — Мне говорили, там религиозные фанатики. — Какие фанатики в третьем тысячелетии Протоколов? — Феня посмотрел на меня поверх очков. — Все с ума посходили, но не настолько же. Там наоборот. Я так понял, самые конкретные товарищи туда ушли и мутят там что-то своё, чуть ли не подземную колыбель цивилизации. Точно знаю, что оранжереи у них в рабочем состоянии. — Нихуя себе. Точно, в храме же есть зимний сад и теплица. И земля там видимо осталась плодородной. — Я как-то ночью пробовал разведать, чё там — чуть жопу не отстрелили, у них там по ходу или какие-то сигналки, или круглосуточное дежурство. Увидел вот только оранжерею, и ещё они трубу граммофона наружу повернули, сечёшь? — Не-а. — Ну, все знают, что там фанатики. Такие фанатики, что весь день псалмы какие-то поют. Ну. Записали на пластинку и крутят же, нафига им иначе звук на улицу выносить? — И что, никто не заметил до сих пор? Звук с пластинок… не очень похож на живой голос. — А они тихо включают. Вообще не поймёшь, я потом стоял-прислушивался снаружи специально. — Выглядит, как будто там ребята хитрые и толковые, почему к ним-то не попробовать прибиться? — я задумался над тем, чтобы попробовать сменит дислокацию. — Я, собственно, жил сначала неподалёку от монастыря. Видел тех, кто туда в какой-то момент начал часто ходить и чего-то носить. Кто лидер — тоже, думаю, знаю. Чувак — ну очень авторитарный, действительно фанатик, но не сумасшедший. Компанию эту он собирал в обход Дага, я так понял — с Дагом, короче, он вообще не пересекался. Я как-то его слышал — он, в общем, людей делил на лишних и нелишних. Дага он называл нелишним человеком, тратящим свой талант на толпу лишних, вроде того. Мне как-то противно стало. Ещё он женщин активно набирал. И критерии там пониже были. Точно знаю, что искал здоровых, молодых и рожавших. — А рожавших-то… в чём смысл? — А вот. Я же говорю — он там по ходу подземную цивилизацию строит. Рожавшая чем хороша — одного родила, значит и второго скорее всего сможет выносить и знает что с детьми делать. Ну, в общем, даже если они все выживут, а мы все сдохнем, я в этом участвовать не хочу. Феня замолчал, расстегивая плащ. На правом плече и рукаве плаща у него были нашивки из кожи морского ската, для парирования ударов, что ли? Я, пожалуй, не столь щепетилен, когда дело касается выживания, но разведку монастыря я пока отложу. Запоздало отметил вот это “какие фанатики в третьем тысячелетии Протоколов”. Не помню, что там было с религией на БЗ, но уже в Союзе я ни разу не встретил ничего религиозного, ни зданий, ни праздников, ни организаций. Монастырь был чем-то вроде музея религии и места духовного уединения, но никакого настоятеля, служб и молитв там не было. На шее у Фени был кожаный ошейник, в сантиметр шириной, и с довольно потрёпанной застёжкой. Из-за смешения культур нравы в Союзе были самые свободные, и мне было сложно придумать такую вещь, которая считалась бы неприличной. Но, пожалуй, ошейник относился именно к ним. Феня увидел мой взгляд, усмехнулся и ничего не стал пояснять. — Ну, вот. Тут мы и живём. Бросил плащ к ближайшей к нему кучке вещей и сам сел по-турецки наверх этой кучи, смотря теперь снизу вверх на меня. — Корабль показать? — Не, не надо. — Ты как-то резко посерел, что-то не так? Сереть в значении “становиться унылым, безэмоциональным, грустным” здесь пошло ещё со времён БЗ, когда у них то и дело всё цветное становилось серым от вулканического пепла. Я не заметил, в какой момент и почему мне снова стало тоскливо. Какая-то мешанина мыслей: продолжать разговор про монастырь и говорить что думаю — плохо, спросить его полное имя — придётся представляться самому, не хочу, не хочу отвечать вообще ни на какие вопросы, никому. Что за тип этот Феня в ошейнике и с нашивками, теперь совсем непонятно, вероятно куда более ебанутый, чем мне бы хотелось. — Много всякого. А что у тебя за заплатка на плаще, зачем? — У меня грач был, я его лет за пять до Пришествия подобрал и выкормил. Когда газ пустили, на следующие сутки не проснулся. Вот. Он у меня на плече или на руке любил сидеть, а у него когти царапучие. Он машинально провёл рукой по плечу под рубашкой — видимо, там были шрамы от птицы. — А ошейник? От собаки? — зачем-то не удержался от сарказма. — От рыси, ему лет десять уже. Но там извилистая история, сейчас не в тему. Если тебе здесь неуютно, пойдём может по берегу походим? Похоже, всё-таки, моё чутьё меня не обмануло. — Извини за допрос. Пошли. Мне, похоже, правда хочется быть подальше от людей. — Да ну, нормально, — отмахнулся он. — Я люблю, когда меня спрашивают. — Ты кто вообще? — мы вышли на улицу и двинулись вдоль пирса, в противоположную сторону от центра порта. — Фенька. Феникс-Феня-Фенька, как угодно. Ммм, безработно-беззаботный по большей части в прежней жизни. Кстати, не местный, приехал из Западного Порта. В первый раз попал на остров за несколько минут до того, как взорвали мост. — Ого. А чертей видел? — Издалека, уже с Острова. После того, как мост взорвали, на берег Приостровья выходили черти, реально как будто кривлялись, палили в толпу. Я тогда сидел возле будки и просто пытался отдышаться уже часа два. Собственно островцы только тогда чертей и видели, вроде. Слушай, ты правда ничего не помнишь и не знаешь? — Угу. — Газ — его было прям видно, он стоял плотным туманом над землёй метра на три. Нам всем повезло, что несколько дней ветер дул в другую сторону. Растения пожухли буквально на глазах, которые самые нежные, насекомые тоже, животные — помедленнее, мой грач на улицу не вылетал, но во второй день просто не проснулся. Из людей у нас умерли двое тех, кто возле моста в то время был, там тогда часовые ещё стояли. Остальные вроде поболели-поблевали и ожили. Но это мне уже потом рассказали. Я два дня провалялся в бреду где-то в подвале после ёбаной бешеной гонки через пол-континента. И в итоге когда смог на ноги подняться — все уже уплыли. — А почему ты вообще сюда бежал? Я так понял, кроме тебя до этого никто не додумался. — У нас в первый же день ёбнули по самому порту так, что ни одного корабля не осталось. И в сторону центра тоже всё этими бомбами взрывалось. Я чот подумал, что остров могут просто не заметить, да и вообще… Блин, я правда слабо помню, что я тогда себе думал, но со всей дури бежать на Остров показалось мне охуенной идеей. Ну. И. Я по крайней мере жив. И вообще первые полгода или больше плохо помню. После того, как я понял что проебал эвакуацию, я прямо там в обморок свалился. Я всё время ужасно себя чувствовал, отлёживался в подвале школы, там были запасы еды, воды и лекарств. Изредка вылезал к порту, но сам не помню, что там делал и как возвращался. Помню что постоянно истерил, кричал на кого-то, плакал. Вроде не дрался. Всё болело, что могло болеть, обычно в хитрой комбинации. Я всё ждал, что умру, что сейчас черти и сюда доберутся, или что я раньше всё-таки умру, не знаю, чего именно я там ждал, но только спустя год я вдруг понял, что вообще-то всё ещё жив. — А Дага знал? Фенька тоже носил кеды, как Даг. — Нуу, я его видел, но лично не общался, я вообще к портовым присоединился только после его смерти. Мне там после моих истерик как-то не очень рады были, и работник из меня был никакой. — Ты же вроде у моста жил? Я помню где школа. А шпана тебя не трогала? — Я бегаю быстро, — он почти засмеялся. — На самом деле от шпаны отбрехаться почти всегда можно. Бегать совсем на крайняк. Мы дошли до дальней части пристани. Тут было чище, но некрасивее — в былые времена здесь пришвартовывалисьтолько грузовые корабли. — Феникс — имя или кличка? — Кличка. — Почему? Снова эта смесь тошноты и смутной надежды. Демиурги очень мало общались между собой, но встретить сейчас демиурга было бы, наверно, удачей для меня. — Так… за некоторые фокусы в некоторых кругах, не суть. Ничего такого важного. Мне тебя как-нибудь называть, или никак? Моё нежелание представляться уже отдавало фарсом, и пора было это прекращать. Просто странно было называть себя тем, кем больше не являешься, но и другого имени у меня пока не нашлось. — Змей. Просто имя. Пасмурно, влажно, холодно и слегка ветренно, и от этого неуловимо-грустно и неуловимо-зябко. Раньше в это время по крайней мере можно было посмотреть на распускающиеся почки. — Ладно, я пойду, я ещё Алании обещал поработать. Спасибо за прогулку. — Ладно.

Конец главы 4 “Мы живы”