Серо-жёлтое

Когда начало темнеть, Фенька кинул камушком в окно Алании. Мы же собирались пройтись до моста. И пошли. Солнце ещё лежало на влажных после дождя улицах, пахнущих мокрым асфальтом и немного — прелыми листьями. Весна, а запах как глубокой осенью. Я переступил через железную цепь, огораживающую парк, и подошёл к дереву. Оно было почти голым, но редкие листья были жухлыми, а не сухими. Сел на землю, разгрёб листву, которую некому было разлагать теперь, раздвинул влажную от дождя жёлтую траву. Подозвал остальных. Из земли пробивался жёлто-зелёный, крохотный листочек. Я вернулся на дорогу и долго ещё едва заметно улыбался. Мы прошлись по мосту до оставленного взрывом провала. Метров пять будет. Дожидались темноты, сидя у провала. Отсюда Приостровье не выглядело разрушенным, но я знал, что раньше с моста был виден шпиль администрации города и трубы двух заводов. Когда стемнело совсем, Фенька залез на фонарный столб и долго смотрел в сторону Приостровья. — Никого-ничего, — ответил он, отчаянно отряхиваясь от белой краски. Когда мы уже спускались по портовым ступенькам, сзади окликнули: — Феникс! Только сейчас я понял, что, кажется, никто из нас не озаботился тем, чтобы вооружиться. Фенька прыжком через две ступеньки поднялся к зовущему. Послушал. Махнул рукой: — Ребят, идите-ка в сторожку. Из сторожки была видна лестница, и был виден Фенька. Он сидел в позе лотоса на гранитной ограде, там же где пару дней назад сидел я, и задрав голову слушал какого-то мужика. Мы с Аланией, стоя плечом к плечу, смотрели в крохотное окно сторожки. Было тихо, темно и странно. Фенька легко поднялся на ноги, кивнул, сбежал по гранитному склону ограды и вошёл в дверь быстрее, чем мы успели отвернуться от окна. — Монастырский, кстати. Кто тут хотел разведку, почувствовать себя живым и реальных планов? У меня есть, разбирайте кому что. Ал, помнишь вот буквально за месяц до нашествия чертей к нам из ЮТ Геген на воздушном шаре прилетел? Фенька сел на стол рядом с нами. — Помню. Змей, а ты не помнишь? — Алания чуть повернулась ко мне. — Нет. А что там, вы о чём? — Кароч. У нас есть такая штука. Шар из парусины. Огромный, как из целого паруса. В него из баллона как-то там подавали газ, тока не этот наш обычный, а водород. Он от такого надувается и становится типа как легче воздуха. И к нему даже можно прицепить какой-нибудь небольшой груз, и он всё ещё будет легче воздуха, и будет лететь вверх высоко-высоко. Такая штука вот. На Университетском Полигоне под Центром с такими экспериментировали около года. Потом этот безумный товарищ Геген из Южного Технополиса решил полетать и долетел аж до нас. Ну, сел, а водорода на обратный путь у него не было, у нас тем более не было, и ещё что-то там надо было чинить. Оказывается, шар всё ещё у нас. Монастырские нашли то ли баллоны, то ли способ получить водород. И короче они хотят на воздушном шаре подняться и поглядеть вглубь материка насколько получится. Но им во-первых, нужно дохуя верёвок, чтобы шар не улетел, а просто поднялся — а столько веревок только у корабелов есть, поэтому они меня и нашли. А во-вторых! они чот очкуют и предлагают слетать первый раз мне. Обещают помидоров дать, хехе. Такие дела вот. Я спросил, можно ли ещё кого-то с собой взять — нууу так, чиста теоретичски — сказали, максимум одного. Завтра с утра ответ обещал дать. Воооот. Фенька медленно откинулся и лёг на стол. — Судя по тому, что ты рассказал про монастырских, что-то тут не так. — В смысле — ЧТО-ТО? — он аж приподнялся. — Мне предлагают слетать в небо рядом с куполом с взрывоопасным газом с некоторой возможностью быть подстреленным чертями или унесенным ветром, я прямо не знаю, что тут не так? Фенька был возбуждённый, переменчивый и нервный, как под стимуляторами. Алания тёрла руки и с прищуром смотрела куда-то в дальний угол. Плохой знак. — Я не помню, а на воздушном шаре горит огонь? — И я не помню, хы. Я тогда был в ЮТ, но тока издалека видел, просрал запуск. — Возможно, даже если горит, его можно затемнить от наблюдателя. Но пока у меня самого не будет возможности поговорить с этими ребятами, я своего согласия не дам. — А откуда запускать будут? — Алания. — А, да! Тут они молодцы, точка запуска — Боб, они тоже не хотят привлекать внимание к Острову. Бобом назывался маленький остров в десяти километрах от нас. — Где ты договорился с ними завтра встретиться? — Алания. — Где щас. В шесть. Утра. Вы со мной типа? — Смотря чего ты хочешь, — осторожно ответил я. — Предложение сделали тебе. — Ребят, — заржал он. — Я конечно ебанут, но я хоть знаю что я ебанут и мне нужен кто-то менее ебанутый в связку. Пойдёмте со мной, умные вопросы поспрашиваете. Третий день в мёртвом мире, где нечего делать, и третий день не могу выспаться, что ж такое. Вышли с утра с Аланией и пошли к доку. Ещё темно и влажно. Я толком не спал, не ужинал, не завтракал, мне холодно, хочется спать, болит голова и тошнит. Шесть — Феньки нет, в шесть пятнадцать пошёл его будить, благо корабелы не запирают док. Кое-как нашёл, кое-как разбудил, а через минуту он уже неспешно курит, забравшись на перекладину внешней опоры дока, и что-то мурлыкает под нос. — Фенька, ну опаздываем же! — Ща. Мы медленно идём без него, он догоняет, обгоняет, бежит вверх по скользкой траве вдоль лестницы, и, зацепившись рукой за фонарный столб, прыгает на ограду. Мужчина выходит из машины. Шар из светло-серой ткани-невидимки будет готов завтра в это же время. Можно взять на остров всех троих, и двоих — на шар. Фенька хорошо рисует. Это про него откуда-то известно, нужно, чтобы он по максимуму смог зарисовать увиденное. — Боишься высоты? — спрашивает мужик. Весь разговор с Фенькой он смотрит на него исподлобья и говорит раздражённо. — Если что, выпить дадим. — Вроде не боюсь. Но на всякий случай дайте! — Вы лучше карту нормальную дайте и подзорку, — не выдержав, говорю я. — Всё дадим. Ты с ним летишь? — мужик смотрит на нас обоих, и мы оба ему не нравимся. Но я ему не нравлюсь несколько меньше. Пожимаю плечами. У меня два достоинства — я не боюсь высоты и у меня абсолютная память. Мне нравится, что с нами говорит инженер, а не какой-нибудь представитель связей с общественностью. Это вызывает больше доверия к мероприятию. — Сам-то чего не летишь? — смотрю на реакцию. — Не пускают. Ценный. В этот момент я вдруг понял, что в машине его кто-то обязательно подстраховывает. Сидит в темноте и слушает наши разговоры. Даёт добро на то, чтобы мы ехали на остров втроём. Чтобы я летел. Оценивает, в какую когорту меня засунуть, в лишних или нелишних. Если удачно слетаю, стану нелишним почти наверняка. А у них, скорее всего, много чего помимо шарика припасено. Овощи, например. — Лечу, если подставы не будет. Ближе к обеду, когда я полусонно оттирал углы кухни каким-то ядрёным моюще-дезинфицирующим раствором, пришла Алания с испуганными глазами-блюдцами. — А как ты думаешь, почему они разрешили ехать всем троим? Они же скрытные… — Может быть, политика изменилась. Они вообще, если ты заметила, не попросили хранить тайну или что-то такое. — Феня сказал, что водород взорваться может… Я посмотрела по справочникам, действительно, везде говорится что он может легко… В газетах говорилось, первые несколько шаров взрывались… — Ну, а то у вас бытовой газ никогда не взрывался, ни в домах, ни в газоколонках, ни в газобаках у машин, угу. Затем и совершенствуют конструкции, весь год, сама говоришь, экспериментировали. Если взорвется, то скорее всего в процессе надувания, а не полёта, — я говорил от балды, просто успокаивая тихую истерику. — В самом худшем случае, это будет эффектная, быстрая и безболезненная смерть. Алания не могла понять, как я могу не бояться, а у меня не получалось бояться (хотя следовало бы), потому что для меня воздух давно стал воплощением безопасности. На земле полно угроз, а пока я держусь в воздухе, со мной не может случиться ничего плохого.

Конец главы 6 “Большие планы”