Серо-жёлтое

Надо было поспать хотя бы перед полётом, но не получалось. Я пробовал делать зарядку, вышел на холодный балкон и стоял там, пока не замерз, глубоко дышал, отпускал мысли, и даже спустя два часа смог расслабиться. Но не спалось. Как только я переставал контролировать свои мысли, я пытался надемиуржить свечу, каплю влаги, целый мир, пробиться к созданным мирам, создать заготовку, всё это — как чешут комариные укусы и сдирают корочку с заживающей ранки — машинально, навязчиво, без азарта, без надежды. В три постучала Алания, со свечой в руках, бледная, с вытаращенными глазами и сжатыми губами. Пора. Подняли Феньку. Дошли до дальнего пирса и сели в лодку, где нас уже ждали двое, причём инженера с ними не было. Сказали, он уже на острове, контролирует процесс. Два часа качки, стылой темноты и молчания. Алания прерывисто дышит, сжавшись в комочек, Фенька пытается доспать, я смотрю на блики звёзд на море и стучу зубами. Звёзды — хорошо, небо ясное. Приплыли. Шар уже виден в тусклом свете горелки или чего-то такого. Стоит огромным грибом, чуть покачиваясь. Рядом с шаром целый стог корабельных верёвок, вечером Фенька их то ли украл, то ли одолжил, и передал. Вблизи видно, что купол ткани обвязан верёвками, снизу верёвки крепятся к крохотной корзине, в которой может стоять одна крупная собака или двое некрупных прямоходячих. Стены у корзины мягкие. Один мог бы лечь в неё при жёстком приземлении, но нас двое. В середине на треноге — труба-телескоп, мощная. Откидной столик, выдающийся за пределы корзины, с прибитой гвоздями картой. С внешней стороны корзины на хитрых узлах — какие-то мешки. Балласт, объясняют нам. Будете подниматься, время от времени надо будет его разрезать мешок, чтобы песок ссыпался. И вот схема, какой мешок за каким — чтобы корзину не перекосило. Вот какая-то трубка, из неё нужно выпускать газ, или что-то там с ней делать — объясняют что-то Феньке, он слушает, я нет. Люди лучше понимают в приспособлениях, кажется, это у них в крови, я ничего не понимаю, даже когда слушаю. Мне холодно и паршиво, то ли всё-таки страшно, то ли есть и спать надо больше. Предлагают сто грамм на посошок, я отказываюсь. Фенька уходит на скалу с фляжкой и самокруткой, смотрит на море. Возвращается прыжками по скалам, бегом по площадке. — Готов? — чуть толкает меня в спину. — Готов. Все готовы. Алания отходит под дуб, к которому привязаны верёвки. Инженер что-то отцепляет. Мы медленно поднимаемся. Так медленно и спокойно, что дыхание сливается с полётом. Сквозь натянутые верёвки виден рассвет, сиренево-бледноголубое небо и золотой край солнца, и утренняя звезда, как родинка на небе. Тихо и холодно. Выше и выше. На земле ещё темно, и никаких огней по-прежнему не видно. Я начинаю различать очертания. Фенька смотрит в подзорную трубу, потом легонько касается моего локтя — надо? Мне не надо. А Фенька вцепился в верёвки и дышит ровно и очень глубоко. Смотрит на меня. Я улыбаюсь, я люблю ветер и воздух, хотя мне не хватает движения, настоящего полёта. — Страшно? — иронично спрашиваю. — Ветер на высоте, — у Феньки голос хриплый и очень искренний. — Странное сочетание такое: пи-издец как страшно, и пиздец как хорошо. Ради такого… А тебе тут как? — Уютно. Я люблю ветер и воздух. Фенька медленно и самозабвенно проводит пальцами по верёвке, по влажной и толстой трубе телескопа. — Но неинтересно? — в его голосе чувствуется и грусть, и задумчивость, и вопрос. — Интерес-сно — это ползти по тёмному лазу, не зная куда попадёшь в следующее мгновение. Я не испытываю пиетета перед полётами, я просто люблю ветер и воздух. Полёты всегда были до обидного впечатляющи для людей. — Тебе никогда не было страшно на высоте? — Ещё как было. Я посмотрел на него, поймал его взгляд, засмеялся и покачал головой, не собираясь объяснять, над чем — над всем сразу. Над Фенькой. Если бы я не видел, что в Феньке сейчас даже больше контроля над своим телом, чем обычно, я бы решил, что он слишком много отпил из фляжки. Над собой-прежним. Первое время я летал на высоте двадцати сантиметров от земли, и начинал умирать от ужаса, поднимаясь на метр, я даже разучился спокойно сидеть на деревьях и крышах. Над собой-сейчас. Меня пьянило не чувство полёта, а чувство, что я наконец-то привычно круче и опытнее всех присутствующих. — Смотри, — Фенька смотрел на материк. — Видишь что-нибудь? Уже рассвело, и я видел довольно много. Я сверился с картой. Похоже, вон тот шпиль на границе с горизонтом — это метеостанция на холме возле Пятихолмия. Значит, километров двести вглубь материка. И никого. Разрушенные отдельные здания, пустые улицы, пустые дороги, мёртвые леса. Видно ЮТ, гавань полностью разрушена, ютэшный полигон и научники вокруг него тоже разрушены. Фенька смотрел в телескоп, я запоминал так, поглядывая на карту. Никого и никаких признаков недавней деятельности. Монастырь выглядел заброшенным. Порт выглядел жилым. По нашему Острову ехал угловатый жук-машина. Внизу с Боба на нас смотрела Алания, мы помахали ей, но кажется, ей нас было не разглядеть.

Конец главы 7. “...но мы летим”