Серо-жёлтое

— Змей, ты как? К вождению годен? — Годен. — Отлично. Перебирайся сюда, и едь пока не заебёшься. Я — уже. Я спать. Фенька, развлекай водителя и не буди меня. Алания перелезла в кузов, сняла куртку и рухнула на матрас, а я перелез в кабину. — Фенька, делай что хочешь, но не отвлекай водителя. Поверь, я просто так посреди дороги не засну. Фенька кивнул и бесшумно исчез с лежанки. Я слышал, как он разулся, лёг или сел на матрас, как они о чём-то тихо поговорили, скрипнула дверь какого-то шкафчика, послышалось шуршание одежды, лёгкий стон Алании, шёпот Феньки… я долго пытался выбрать между тем, чтобы посмотреть и не подсматривать, и так бы и мучился, если бы вдруг не почувствовал ментоловый запах, ассоциирующийся у меня с какими-то мазями от всяких болячек. Точно, не один я страдал от рюкзака, Алания тоже всё время шла, пытаясь уменьшить давление лямок на плечи. Пять минут спустя я услышал снова шорох одежди, голос Ал: “Положи на место”, Фенька встал и снова скрипнул шкафчиком, что-то ещё прошуршал, и звякнул чем-то металлическим об пол. И стало совсем тихо. Машины здесь удивительно уродливые, но удивительно тихие, а эта, отрезанная от мира герметиком, создавала у меня ощущение оглушённости. Солнце клонилось к горизонту, но до настоящей темноты было ещё часа три. Конец квартиля-начало пенталя — лучшее время в СВГ. В дождь не холодно, на солнце не жарко, ветер может быть сильным, но уже не будет ледяным. По утрам воздух из открытого окна ещё свеж, и каждый вечер удивляешься, что ещё светло, ещё тепло. Я остановился на вопросе “насколько большой вред я могу причинить себе сам? мог ли я сам себя доконать до выпадения из реальности?”. По правде — я не знаю. Может быть, я довёл себя до истощения и заодно прозевал время линьки, и из-за нехватки ресурсов ушёл в перевоплощение? Может быть. Линька у Змей — как маленькое перевоплощение. Змея остаётся змеёй, не умирает и не рождается заново, память не блекнет, но в зависимости от множества факторов меняются окрас, немного — форма и размер, иногда — пол. Перевоплощение — условно-контролируемый цикл смерти-перерождения, в результате которого ты становишься не тем, кем был раньше. Перевоплощение требует массу энергии, ты рискуешь потерять память, но долгое время это был единственный доступный мне способ стать сильнее. В общем — если сил совсем мало, а изменение неизбежно, то придётся погрузиться во всю эту алхимию и смиренно идти от нигредо до рубедо или сдохнуть. Мог ли я сам себя доконать до того, что мои демиуржьи способности повредились от напряжения? Вполне реально. У меня была пара неприятных историй. Один раз я нарушил технику безопасности и ушёл в портал, создавая свой мир. Мой недосозданный мир разрушился и я вместо полноценного появления в новом мире застрял в голове малолетнего демиурга. Это было даже унизительнее, чем нынешнее моё положение. Зато 16 лет в роли карманного психотерапевта депрессивного демиурга сделали меня, и прежде хладнокровного, совершенно непробиваемым. В другой раз я просто немного запуталась в себе — в той чёрной ипостаси я была Змеёй — и в тупике депрессии создала мир-вампир, который чуть не выпил из меня все жизненные силы. Я сознательно уничтожила его, и это тоже было больно. Я была прекрасной змеёй цветов базальта и остывающей лавы, а после линьки, начавшейся внезапно из-за убийства мира, стала цвета грязного пепла. Почти полгода я даже не расправляла крылья. Однажды меня тогда приняли за грязный пожарный шланг. Тогда я действительно не могла вспомнить, зачем и как я делала это всё. Ушёл в дебри воспоминаний, и не заметил как начало темнеть, включил фары. Ехать с фарами было забавно, я никогда не мог так сделать, когда ползал или летал. Удивительно, никогда бы не подумал, что мне понравится управлять каким-то механизмом. Я действительно был уверен, что не засну, пока я двигаюсь. Неопытные драконы, попадая в удачный поток воздуха, иногда засыпают, и изредка это даже кончается трагедиями. Я не дракон, и летаю не по-драконьи, но от этого было ещё сложнее: полёт для меня — скорее скольжение внутри воздуха по прямой, и не требует от меня почти никаких усилий. Не требовало. Летал. Не для меня. В общем, я очень долго ставил себе рефлекс “не спать, когда картинка вокруг движется”. Пользы из очередного интеллектуального броска не вышло. Очень хотелось прочитать умную книжку, в которой будут ответы на все вопросы, если дочитать её до конца, но о проблемах демиургов не говорят и не пишут. В полночь я остановился на обочине, перелез на лежанку и погасил везде свет. Думал, вымотался за день и тут же усну, но в тишине накатила душная тревога. Мы ведь не обсудили, надо ли дежурить по ночам. А мир вокруг пустынный, но не совсем пустой. Никогда бы не стал ночевать в таком непонятном месте по доброй воле. Но будить людей и говорить с ними совершенно не хотелось. Машина крепкая, даже стекло просто так не выбьешь. Я сплю чутко и реагирую на все непонятные звуки. Я промучился полтора часа, решил разбудить Ал и сказать, что я своё время на сегодня уже отдежурил, начал считать до десяти — и уснул. Проснулся от скрипа открывающейся изнутри задней двери. Фенька решил, что раз уж воздух здесь пригоден для дыхания, туалет у нас на улице. Одобряю. До Центра ещё день пути, а до него ни одного города по дороге нет. Синее небо, солнце, серый бетон, жёлтая обочина, Ал ведёт, Фенька тихо разговаривает с ней, сидя на лежанке, я дремлю на матрасе. Тихо и тошно, отчего-то тошно и одиноко. Вернее, не одиноко, а… как назвать? Одиноко мне не бывает, но иногда весь мир оказывается далёким, а я непричастным к нему и незначимым, и от этого не по себе. Остановка. Фенька и Ал вышли из машины, оставив задние двери настежь открытыми. — Фень, ты где так двигаться научился? — Ммм, в ра-азных местах, — проурчал Фенька, закурил и продолжил серьёзно. — Вообще сначала координацию и скорость реакции на улицах сам наработал, дрался-лазил-убегал, а потом уже по-человечески пластику поставили в стриптизе. — Ты умеешь драться? — В смысле, так, чтобы побеждать? Нет. Поэтому лазить и бегать я умею гораздо лучше. Пацанов просто некрасиво бросать обычно было, приходилось как-то защищаться. Будешь? — Попробую. Слышно было, как плащ Феньки проехался по шершавому боку машины вниз. Оба, видимо, сели на дорогу. Снова чиркнула спичка. Фенька поцарапал ногтями по кузову примерно напротив моей головы. — Выходи гулять? Мир, не слушая моих возражений, стремительно приблизился ко мне. Я сполз с матраса через дверь прямо на дорогу, в три просчитанных шага оказался напротив них, и плавно опустился в позу лотоса. Смешно, но ко мне вдруг вернулась моя змеиная грация. Я-то думал, она принадлежала телам, а не разуму. — Нравится? — спросил я Ал, глядя ей в глаза. Она вызывающе посмотрела и медленно-медленно, очень осторожно затянулась и выдохнула дым снова. — Да, — нагло ответила она. Зрачки у неё были сейчас такие, что я не мог рассмотреть, какого цвета радужка. Я смотрел выжидающе. Смотреть я могу и из этих глаз. С-с-смотрю. — До-ста-ло, — отчеканила Ал и опёрлась головой о машину. — Мама, папа, брат и его семья уплыли на первом же корабле, они же промышленные архитекторы. Им даже в голову не пришло, что за меня никто не вступится и библиотекари в эвакуации никому не нужны. /молчание/ Странно, когда они уехали, мне стало легче не потому, что я знала что моя семья в безопасности, а потому что они были далеко от меня. Для них, понимаете, человек без способностей к математике или физике — вроде как слабоумный, в семье не без урода, мама всерьёз говорила — никогда бы не легла на операцию к хирургу, который не понимает физику. /молчание/ Вот вы смеётесь, а мне не покупали велосипед и не разрешали залазить на деревья, потому что я же не понимаю физику, значит я убьюсь. Мне в сорок лет не разрешили купить машину, потому что — убьюсь же и наверняка ещё кого-нибудь с собой прихвачу отсюда. Орали всей семьёй, как когда я в семь лет газ забыла перекрыть. — Один мой друг из Пост-Ха, — встрял вдруг Фенька, — был из семьи врачей. Пять врачей, два ветеринара, три доцента мед.университета — того самого, первого меда, сестра — студентка первого меда. И пошёл в математики. Когда в тридцать лет он наконец привёл домой девушку, мама, папа, обе бабушки и сестра собрались вокруг них консилиумом и рассказывала, как можно и как нельзя ебаться. Алания засмеялась. — Ну, он же математик. Он же не знает как надо, откуда ему знать? Алания ржала, как семиклассница, подвывая и держась за живот. — Сломает что-нибудь, повредит… Но это ничего, у нас тётя — гинеколог, и проктолог имеется, а вот уролога знакомого нет, ты уж осторожнее. — Фенька, ты всё врёшь, да? — подняла она глаза. — Ну, на том консилиуме я не присутствовал, но семью видел. Эти — могут. Я к ним на юбилей дедушки случайно попал. Из людей, не относящихся к медицине, там были я, он, и чья-то жена, молча вязавшая свитер. Из тридцати человек. До второй рюмки они ещё крепились, а потом всё. Пошли вразнос. Я В ТВОИ ГОВНОИССЛЕДОВАНИЯ НЕ ЛЕЗУ, И ТЫ В МОЙ РОТ НЕ ЛЕЗЬ. Цитата. Стоматолог с доцентом-проктологом чуть не подрались из-за салата, который какой-то одной стороне человека вроде как вреден, а другой вроде как полезен. Алания смотрела в небо. И глаза у неё были большие, лучистые, серо-голубые, очень ясные, парадоксальным образом подчёркнутые стрелочками мелких морщин и лысиной. — Блин, как родовое проклятие сняли. — Это нормально, — засмеялся Фенька. — Я как в 14 из дома ушёл, с тех пор так и чувствую. — Вообще ни разу дома не был? — Был, почему нет. Я ж не ссорился. Но родители меня не любят, я им детей развращаю. То на подоконник, понимаете, сяду. То суп есть откажусь, потому что уже на улице пирожок съел. Один раз меня прям из дома вытолкали, когда я разрешил двойняшкам поменяться, девочка хотела играть с корабликом, а мальчику нравилась кошечка в юбочке. Знаете что самое смешное? У мальчика эта кошечка была типа прекрасной принцессы, которую он спасал, а у девочки на кораблике плыл к ней прекрасный принц сквозь пепел и шторм. В Уки много такого, город-то вольный, а народ за триста пятьдесят лет так и не оторвал жопу от сундука. М, не знаете? Ну ты, Змей, точно не знаешь. В Стране Уки был такой обряд при женитьбе, невеста клала свой сундук с приданным самую старую вещь в доме, это типа символизировало верность традициям. Страна Уки была крохотным и отсталым государством, которое давно потеряло независимость и стало частью Земель Севера. Насколько я понимал, выжило оно только потому что располагалось прямо у океана и на самом сейсмостабильном участке БЗ, где не было ни вулканов, ни извержений, и только постоянно прилетали облака пепла и иногда захлёстывало цунами, смывая в окена все достижения укийцев. Я лёг на тёплый бетон. На спину, вдоль них, головой к Феньке. — Фенька, — спросил я. — А почему ты не спился и не всё прочее? — С козырей заходишь, — насмешливо удивился он. Прикоснулся коротко к правому плечу, и уже серьёзно: — Грачик. Я всё-таки долбоёб, а не декадент, просрать свою жизнь у меня не цель, а так, одна из множества возможностей. Грачик много внимания требует, нужно выбирать, или грачик, или возможность быть постоянно в говно. Когда понимал, что второй день забываю про грачика — трезвел. Ну и в дороге люблю быть трезвым, а я полжизни в дороге. Передаю эстафету. Ал, а кого ты представляешь, когда дрочишь? — Я одинокая библиотекарша, что за глупые вопросы. /засмеялась/ О ком читаю, на того и… Ну, на мужчин. Пол — это, конечно, лава, но тут у меня всё стандартно. Змей, у тебя сколько... кого было? На среднем языке, который стал в СВГ единственным языком, эти два разных по написанию и смыслу слова “пол” звучали почти неразличимо. “ ...пол — это лава” — в эту игру играли дети многих миров, но здесь были целые плеяды правил, пол это лава, ветер это пепел, потоки лавы текут по трещинам, трещины — любые разделители и стыки на полу, чтобы не задохнуться в пепле, не позволяй голове оказаться выше своего роста, и ещё куча правил, которые применялись в зависимости от возраста и места: самый высокий предмет это вулкан, остановился — считай до пяти, после пяти сгоришь в пожаре. В СВГ с переменным успехом в центре внимания оказывались то традиционалистские идеи сохранения различий — культурных, межполовых, классовых, то либеральные идеи стирания границ. На высокий слог традиционалистских идей о эволюционном значении двуполости либеральное течение мысли отвечало ироничным названием детской игры. Я отрицательно покачал головой. Технически секса у меня не было. Но если бы я смог найти силы и слова, я бы рассказал о том, как танцуют два пламени в одном костре. Как мы создавали один мир на двоих за одну ночь, она училась, сидя в центре моих колец, а я её учил, а теперь я даже не могу дотянуться до этого мира. Как я была злом, демоном, тем, чего не должно было быть — и осталась жива, потому что была прекрасна. Как я мстила. Кажется, я молчал слишком долго. — Ал, Ал, нельзя так с ним! — рассмеялся Фенька. — Ты слишком сложные вопросы задаёшь. Смотри, давай начнём с простого: Змей, сколько тебе лет? — Двести восемьдесят, — ответил я. — Поехали.

Конец главы 12 “Разговоры в дороге”