Серо-жёлтое

— Кстати, — поехав, сказала нам Ал, — мне кажется, надо всё-таки найти кого-нибудь адекватного и попробовать с ним поговорить. В Центре наверняка кто-то остался, но может, увидим и раньше. Вы не против? — Да я не против, только я не знаю, о чём. — Не против, — пожал плечами Фенька. — Но коммуникация действительно на тебе. Для коренных жителей Острова материк, как это часто бывает, был как бы немного другим государством, на котором жили люди из другой общины. Для Феньки весь материк был родным домом, и по этой дороге он наверняка ездил не раз, и, видимо, ему было куда больнее, чем нам, видеть свой дом и его обитателей в таком состоянии. Я с самого своего появления как-то бессознательно старался поменьше смотреть по сторонам и говорить с людьми. Мне не хотелось иметь отношения к больному миру, касаться трагических чужих судеб, видеть все эти приметы увядания. В доме врага не едят его еды, в доме больного не пьют из его чашек, в дыре, из которой хочется выбраться, ни к чему не привязываются. Пыльная земля около газозаправки была истоптана, и на фонаре часть пыли стёрта. Ал затормозила и вышла из машины, хлопнув дверью. Никто не вышел на звук. — Эй! — громко крикнула она, а вот дальше голос ей изменил. — Есть тут кто? — Уходи! Уходи отсюда! — из дверей заправочного магазина послышался мужской голос. Как будто собаку гонит. — Мы не враги... мы просто хотим с вами поговорить, — ещё тише и неуверенней сказала Ал, и осторожно сделала несколько шагов вперёд. Из дверей магазина вышел мужик в грязной зимней куртке и с ружьём в руках. Ал резко подалась назад, подняв руки. — Эээ… Мы ничего такого не хотели… Простите… В-всё нормально, мы уже уезжаем… — забормотала она. — Иди-иди! Неча тут! Самим мало! — он качнул ружьём, Ал взвизгнула и мгновенно юркнула в машину, нажала на кнопку дрожащими пальцами, и рванула вперёд, не смотря ни по сторонам, ни на дорогу. Минут пять она молча ехала на полной скорости, не обращая внимания на успокаивающее мурлыканье Феньки под ухом. Остановилась. Вышла. Попыталась прикурить, попросила Феньку поджечь самокрутку, затянулась, закашлялась, полезла за фляжкой. Села на дорогу у машины, закрыв лицо руками. — Извините, я, кажется, всё-таки трусиха. Или дура. Но точно не дипломат. Он бы правда выстрелил? Фенька осторожно гладил её по рукаву куртки. — Разве что сдуру. Но ты всё правильно сделала, не винись. Когда бежать, когда драться, а когда можно и договориться, я сам-то начал понимать потому, что очень не нравилось ходить битым. И поверь, если у тебя нет ружья, от злого человека с ружьём лучше свалить куда подальше. — Лава и пепел на эти коммуникации, пусть следом специально обученных людей высылают, если вернёмся, — решила Ал. — Змей, поведёшь? Потянулась моя дорога, и снова солнце было уже слева. Фенька с Ал о чём-то тихо говорили на матрасе, мне их было не слышно, оно и к лучшему. Я продолжал думать. Я решил для начала всё-таки ещё более детально восстановить произошедшее в последние пару часов перед падением в Темноту. Итак, я создавал шестой мир. Очертания его уже проступали, и я ловил всё новые и новые инсайты, но это были пока только отдельные кусочки Закона, не связанные друг с другом воедино. Даже без верхнего слоя я могу прикинуть очень приблизительно, чем мог бы быть шестой мир, и раз более перспективных занятий у меня нет, стоит начать с этого. Вспомненных кусочков набиралось всё больше, и я сам уже начинал путаться во всех них, несмотря на целый холст заметок в моём дневнике памяти, через который я едва видел дорогу. Слишком много данных... И тут я похолодел. Создавая новый мир, демиург создаёт его из части себя, и оставляет в нём эту часть, эдакий Закон для мира — восстановимую часть. Примерно как донорство крови, первые дни чувствуешь себя не очень, зато потом становишься сильней и могущественней. Чтобы создать шестой мир, нужно было задействовать огромную часть меня. Можно сказать, всего меня. Не донорство, а жертва. Вот он, рецепт бессмертия демиурга, рецепт создания Настоящего мира — ты отрекаешься от своего “я” и становишься частью своего мира. Ты всё равно умираешь. Просто не так, как обычные люди. Там, тогда, я не собирался умирать вообще, но Созидание уже было неостановимо. Я, видимо, разделился. Я, видимо, отдал всю свою демиуржью сущность, и всю свою энергию тела, как ящерица ради спасения сбрасывает хвост, и сбежал, оставив себе только себя. Где-то там из моего тела и моей магии растёт шестой мир, сердцевина пяти миров — или моей энергии было недостаточно и он погиб, а у меня остался только нижний слой. Пять лет, видимо, строился тот мир, пять лет из меня уходила демиуржья сущность и вот наконец пуповина оборвалась. Вернувшейся ко мне энергии хватило, чтобы воплотиться в ближайшем ко мне мире, и хорошо ещё, что человеком, а не улиткой. Я теперь — необратимо и окончательно смертный, не маг, не демиург, не способен к перевоплощениям, не способен к чутью порталов и эта короткая человечья жизнь в любом случае единственное, что у меня есть. Вот этот подыхающий мир, эти обычные люди — пусть необычные, ладно, но не более чем люди — всё, что мне осталось, пока смерть не настигнет меня. Этого мне было чудовищно, катастрофически, невыносимо мало. И до конца этой жизни мне предстоит быть беспомощным на глазах у всех, кто мне здесь нравится. Быть слабым перед теми, кого хочется впечатлять и восхищать. Знать, что я жалок, даже в те моменты, когда они все восхищённо смотрят на меня. Я проехал большие буквы “Ц Е Н Т Р”, и только тогда понял, что доехал до города, не заметив множества указателей, изменившегося пейзажа и расширившейся дороги. Да какая разница. — Центр! — сказал я, и сам удивился, у меня получилась интонация извозчика, который ожидает, что пассажиры по прибытию на место расплатятся и уйдут. Было уже девять вечера. Обсудили, что делать. Ехать назад или до побережья? Решили проехать через город, пока не стемнело, и заночевать за мостом, а с утра решить. Ал и Феньке хотелось празднования, мне — нет. Фенька, конечно, полез выяснять что случилось. — Змей, чего с тобой такое? Ты сам не свой весь. — Да вспомнилось всякое. Оставьте меня в покое пока, ладно? — Просто ни о чём не спрашивать или совсем уйти? — в другое ухо спросила Ал. — Просто не спрашивайте, — вздохнул я. Вперёд, на север. Люди — здесь их было почти как в порту — смотрели на проезжающую машину, но не подходили. Что смотрели — неудивительно, такого фургона я тоже никогда не видел. Хорошо что не нападали. Как только Фенька и Ал замолкали — а они всю дорогу говорили сзади о какой-то ерунде — становилось так тошно-тревожно, как было первое время в Темноте. Потом они вовсе решили, что лучше оставить меня одного, и вышли из машины. То и дело приходила надежда: а вдруг я снова смогу восстановиться, как это случалось каждый раз прежде, будь у меня побольше времени и возможностей? Каждый раз я бился головой об эту мысль, вспоминая, что этот мир полон непредсказуемой опасности, а я беззащитен перед всем, что может здесь со мной случиться. Никогда не думал, что мне спустя почти три века снова придётся чувствовать себя капитаном бумажного кораблика в бурной воде. Два с половиной века растить ядовитые зубы, прочную чешую, крылья и огонь, совершенствовать дар мага и дар демиурга, и всё это враз потерять, оставшись в иллюзорно-крепкой неповоротливой скорлупе фургона. Я смог стать сильным, но не смог научиться быть слабым.

Конец главы 13 “Человеком быть уязвимо”