Шанс

Мои худшие опасения подтвердились: ночью перед штурмом пошёл дождь. То не был легкомысленный летний петербуржский дождь, то был настоящий ливень. Потоки воды целую ночь и ещё полдня вгрызались в землю, а после сменились моросью. Почва размокла, всё заволок туман. Мне страшно было представить, какие кощунственные ругательства стоят сейчас над позициями артиллеристов. Разосланная накануне диспозиция приказывала им вести со всех батарей самый усиленный огонь по неприятельским укреплениям — с рассвета до девяти утра, с одиннадцати до часу пополудни, а в два с половиною пополудни, за полчаса до штурма, начать усиленную канонаду сызнова. Но как перемещать артиллерию, когда под ногами зыбкая грязь? Как стрелять, когда ничего не видно? Всем было очевидно, что штурм следует отложить. Никто из офицеров не посмел об этом заговорить — 30-е августа, день именин императора! Под моросящим дождём мы воодушевляли солдат на бой, призывали преподнести государю на именины Плевну в подарок. Солдаты зябко втягивали головы в плечи, но хмурились решительно. Они, как и мы, были готовы идти вперёд, а ежели не получается идти — карабкаться по скользкой грязи. С таковым злым упорством и начался для меня штурм. Турецкий огонь был силён — более часа пришлось пробиваться к врагу, чтобы сцепиться с ним в рукопашную. В один момент руку мне прострелило болью, но крови я не увидел и вскорости забыл об этом. Мы взяли первый редут. Грязный, промокший, оглохший и одуревший после упорного боя, я с трудом сознавал, что происходит вокруг. Ясно было одно — редут надо держать. Турки через несколько часов попытались его отбить. Выбить нас не выбили, но перестрелка шла всю ночь. Глаза у меня смыкались от усталости, но спать было нельзя. Запястье отчего-то отчаянно ныло, и боль с каждым часом всё нарастала, становилась острее. Тут только я вспомнил, что подобное уже было днём. Только б не повредилась рука так, что ни взять ничего, ни удержать! Даром что левая, в бою это может стоить жизни. Я вспомнил о письме для Михалины Ивановны. Нет, нельзя мне погибнуть. Пока не кончен штурм и мне неизвестно, где сейчас Ростислав Всеволодович со своим полком, жив ли — точно нельзя. Выстрелы и стоны раненых слышались со всех сторон, но их становилось будто бы меньше. Наутро, когда туман рассеялся, я увидел вокруг горы тел. Русские, турки, румыны — все лежали вперемешку. Среди мертвецов кто-то ещё шевелился, но некому было убрать раненых — вновь началась пальба. Огонь вёлся с трёх сторон сразу. Штурм продолжался. К исходу вторых суток наша центральная батарея вырвалась далеко вперёд. Плевна лежала у самых наших ног. В турецких рядах, кажется, зачиналась паника. Их резервы истощились, боевой дух солдат упал. Они устали и уж не проявляли такой ожесточенности, как раньше. Тут бы их и дожать! Но мы тоже устали. Люди дрались с самого утра. Многие не спали уж двое суток, а то и более, а турецкие контратаки всё шли и шли. Утомлённые, голодные солдаты сбивались в команды и стремились окопаться, чтобы укрыться от пуль, не уступить взятого такой тяжелою ценой рубежа. У них не было инструмента, и они ковыряли землю штыками, тесаками, выгребали руками. Тащили для укреплений всё, что попадалось под руку — куски дёрна, снарядные ящики, доски. А где не могли и этого, заграждались трупами, не разбирая, свой то или чужой. Мы оказались на положении Наполеона под Веной: Скобелев был полон решимости прорываться дальше, но не мог — припасы и подкрепления остались позади, где кипели ожесточённые бои, а его собственные люди были истощены. Кругом стоял смрад разложения. В траншеях живые перемежались с бесформенными кучами мёртвых тел. Порою, стоило подойти к таковой груде, из неё вдруг раздавался стон — раненый или умирающий, погребённый под трупами, молил о помощи. Штурм захлёбывался. Третьего дня, на пятой за день турецкой атаке, Скобелев дал команду к отходу. Говорили, на докладе императору он едва не плакал от досады. После всего, что я видел на Скобелевских редутах, я охотно этому верил. Мне и самому хотелось плакать: победа была так близко!.. Тем больней и обидней мне было слышать упрёки, дескать, Сколебев взял не тот редут, не так мы действовали, не той держались тактики… Кто был со Скобелевым, кто с ним решал в гуще боя, как быть? Кто стоял там под выстрелами и направлял отряды? Кто перебросил к нам подкрепление, чтобы взяли мы и другой редут? Кто дал нам припасов и снаряжения, когда мы, прячась за трупами товарищей, отстреливались от турок ночи напролет? Кто? Кто из тех, кто нас упрекал? Кто?! Я, верно, дошёл бы в своем оскорблённом возмущении до чего-нибудь непоправимого, кабы не имел уже глупость предложить накануне дуэль Ростиславу Всеволодовичу. В редкие минуты затишья я постоянно обращался мыслями к нашему разговору — передумывал, что говорил князь, а что отвечал я, как себя вёл… И чем дольше, тем большим почтением проникался к Ростиславу Всеволодовичу. Он спустил мне такую оскорбительную, самодовольную выходку! Можно сказать, сохранил мне жизнь и честь. Смог бы я быть так великодушен, будь Михалина Ивановна моей женой? Едва ли. Чувствуя себя обязанным князю, я поспешил показать свою руку первой встречной сестре милосердия. Та, к моему облегчению, не обнаружила перелома, и я, скоро перемотав с её помощью повреждённое запястье, отправился на поиски Ростислава Всеволодовича. Я хотел принести полковнику извинения и вернуть письмо к княгине, если только он не пожелает, чтобы я оставил оное при себе до конца войны. Я надеялся, что буду прощен. А в глубине души мечтал, что смогу умолить Ростислава Всеволодовича дозволить мне хоть изредка навещать их с Михалиной Ивановной. Мечтал робко, почти уверенный, что князь велит мне не ставить их с супругой в неловкое положение, да и себя не мучить понапрасну. Разум мой, ужасаясь такой перспективе, тотчас рисовал всё новые и новые утешительные подробности, и вот мне уже грезилось, что Ростислав Всеволодович, смягчившись, советует мне на ближайшие годы забыть дорогу в Москву — сосредоточиться на службе, посвятить время семье и приятелям… А я, отчаявшись, тянусь к нему за советом и делюсь чувствами столь пронзительными и сокровенными, что князь, слушая, надолго погружается в тяжёлое молчание. А потом, отведя глаза, сдержанно разрешает мне иногда приезжать в гости. Разумеется, когда он дома и может присутствовать при встрече. А я, не веря своему счастью, без конца киваю, соглашаясь на всё — не танцевать с Михалиной Ивановной даже строгого полонеза, не писать личных писем… В своих грезах я почти уверовал, что найду для Ростислава Всеволодовича подходящие слова, когда мне сообщили, что полковник Холмский получил ранение и лежит в лазарете. Я встал, как громом пораженный. Неужели князь… заранее предчувствовал?.. Собеседник мигом прекратил мой приступ мистицизма. Мне сказали, что рана неопасная, и токмо по возрасту полковника хирург настоял, чтобы он пробыл в лазарете дольше, чем пребывают обычно. Я вернулся на свою позицию с двойственным чувством: с одной стороны, я испытал громадное облегчение оттого, что Ростислав Всеволодович жив и я всё еще могу с ним объясниться, с другой же стороны был разочарован и встревожен — объяснение наше откладывалось, а ожидание так мучительно! Особенно когда на кону так много стоит. Хотел я того или нет, мне ничего не оставалось, кроме как ждать возвращения князя в строй. Лето стремительно кончалось, а осень и не думала наступать — сразу повеяло зимою. Уставшая, обескровленная, разочарованная армия всё так же стояла у Плевны под выстрелами. Холодало. Что ни день, над нашей позицией нависали тяжёлые, свинцовые облака; часто шёл дождь. Ежась на ветру, солдаты устраивали себе жилища — ставили шалаши, разбивали палатки. Подольские роты стали у нас кем-то вроде святых мучеников — они всё так же стояли у горы святого Николая, вернее сказать, лежали там под выстрелами сутками напролёт. О том, чтобы сложить хоть хиленький шалашик, они не могли и мечтать. Плевна ещё не чувствовала на себе осады. Так безотрадно, томительно безысходно минуло несколько месяцев. У нас стало меньше раненых, зато счёт заболевшим пошёл на сотни среди офицеров и тысячи — среди солдат. Седьмого декабря случилась сильная метель. Снегу нанесло с четыре аршина! В один только этот день, откапываясь, заболело без малого три сотни человек. А Плевна? Плевна стояла. Я проклинал крепость каждым взглядом. Чтоб ты пала. Чтоб ты рассыпалась на гору камней. Чтоб не заняли тебя, а сравняли с землей. У меня падают с жаром люди! Я уж не перечислю на память всех убитых. Я начисто забыл под непрестанным грохотом этого турецкого улья переливы смеха Михалины Ивановны. А что, если я их более не услышу? Вопрос из горько-риторического в одночасье стал пугающе пророческим, когда мне передали, что полковник Холмский снова на позиции. Вечерело. Я был уставшим и не чуял в себе сил для встречи с Ростиславом Всеволодовичем. Решив, что посещу его утром, как найдётся свободная минута, я прилёг отдохнуть… Разбудили меня крики и ругань. Подскочив, я выглянул из палатки и сейчас же отскочил обратно — за шапкой. Снаружи бушевала метель. Мело так сильно, что люди принуждены были, не дожидаясь утра, откапывать жилища, орудия, ящики с припасами и прочее. Я тоже поспешил раздобыть лопату. Снег залеплял глаза. Работая, я весь взмок. По влаге к самой коже подбирался мороз. Несколько раз, не выдержав холода, я бросался бежать вдоль траншеи, чтобы хоть немного согреться. Самым главным тут было не столкнуться с другим бегуном — одежда, промерзая, так твердела, что человек, упавши, уже не мог подняться самостоятельно. Копать пришлось всю ночь. К утру я продрог до костей и едва стоял на ногах. В голове было мутно от холода, голода и усталости. Едва справляясь с подрагивающими, натруженными руками я сбросил с себя всё, на что хватило сил, рухнул на своё место и уснул мертвецким сном. О Ростиславе Всеволодовиче и письме я вспомнил после этого не сразу, а только дня два спустя. Придя на позицию, я узнал, что в ночь той страшной метели полковник заболел и лежит сегодня целый день с жаром. Когда вошёл я к нему в палатку, князь спал беспокойным, бредовым сном больного. Я надолго задумался, глядя на его осунувшееся, землистое лицо и слушая сбитое, тяжёлое дыхание. Я мог бы оставить конверт с письмом у него под подушкой. Не сам полковник, так прислуга заметит. Но что я этим скажу? «Возьмите ваше письмо и не смейте умирать»? «Заберите ваше письмо и забудьте обо мне»? «Я отказываюсь исполнять вашу просьбу»? А как же наш разговор? Нет, я не стану оставлять письма. Ещё раз оглядев князя, я вдруг устыдился своего праздного стояния и вышел. В тот день я уж не стал тревожить его снова. На другой и третий был слишком занят на позиции. Потом, наконец, справился о здоровье полковника Холмского… Я опоздал. Ростислав Всеволодович умер.