Шанс

Я огляделся, собираясь подозвать извозчика, но задумался: куда я поеду? Я приехал в Москву очень рано. Вокзал, конечно, кипел жизнью даже сейчас, но улицы Первопрестольной были ещё полусонны и сумрачны. Магазины и рестораны стояли закрытые, слышался шум лопаты — дворник поблизости чистил снег. Для визитов ещё безбожно рано. Покататься пока бесцельно по городу? В кармане тяжким грузом лежало письмо Ростислава Всеволодовича. Я представил, как карета с клюющим носом извозчиком будет кружить по мудрёным московским улочкам, погружённым в белоснежное, холодное безмолвие. И как с каждым поворотом, каждым всхрапом лошади на этом бесконечно долгом, изматывающем своей бездумной изощрённостью пути тоненький конверт будет становиться всё тяжелей и тяжелей. Каково мне будет потом нести его Михалине Ивановне?.. Мне вспомнилось, что её сиятельство — ранняя птица. Когда я гостил у них с князем в их далёком смоленском поместье, мне отчего-то решительно не спалось на новом месте, и я не раз видел, как княгиня уже в шесть утра, а то и раньше, прогуливается по саду. Я не говорил о своей бессоннице, поскольку не хотел огорчать столь радушно принявших меня хозяев тем, что мне плохо у них спать. Это поставило меня в неловкую ситуацию, ведь, как оказалось, Михалина Ивановна пренебрегала чепцом — этим обязательным домашним атрибутом замужней дамы, который так стремятся поскорей надеть девицы. Если бы княгиня знала, что я не сплю, она, конечно, не позволяла бы себе такого вопиющего неглиже. Но Михалина Ивановна не знала и гуляла простоволосой. А я не мог перебороть себя и не смотреть на неё украдкой, прильнув плечом к углу между стеной и оконной нишей. Она гуляла каждое утро, незатейливо собрав волосы. Иной раз и вовсе выскальзывала в сад как какая-нибудь нимфа — босиком, с распущенными волосами. У меня перехватывало дыхание, когда я видел, как она причёсывается, присев не на скамейку, а на старую яблоню, изогнутый ствол которой в одном месте опускался практически к самой земле. Под мерными движениями гребня волосы Михалины Ивановны переливались на солнце золотыми волнами. Буквально искрились, как… …как снег вокруг. Опомнившись, я выдохнул густое облако пара и прищурился на выглянувшее из-за серых зимних облаков солнце. Оно светило совсем не так, как на Балканах — холоднее, бледнее… Но мягче и нежнее. Быть может, Михалина Ивановна уже встала и тоже смотрит на его деликатное сияние? — Эй, извозчик! — окликнул я вялого мужика с прихваченной инеем бородой. Я велел ему ехать по адресу, но не слишком торопиться. Он пожал плечами, но явно был недоволен, что потратит за ту же плату больше времени и, может статься, кто другой уведёт у него выгодного пассажира. Я возместил ему неудобства щедрыми чаевыми и поднялся на высокое крыльцо особняка Холмских. Открывший мне слуга в траурном облачении немало удивился моему приходу. Отчасти на его лице мелькнуло и осуждение, но оно тотчас пропало, когда я сообщил, что имею честь исполнить часть последней воли покойного князя и лично передать её сиятельству письмо, написанное им собственноручно под Плевной. Обо мне доложили и почти сразу дали ответ, что княгиня меня примет с минуты на минуту. Когда я поднимался по лестнице вслед за прислугой, меня охватило страшное смятение: я вдруг сполна осознал, что сейчас, возможно, не только Ростислав Всеволодович простится с Михалиной Ивановной, но и я сам. Траур вдовы по мужу — самый долгий и строгий. Это мужчине позволительно погоревать полгода и отдаться жизни, коли есть на то желание, а вдова обязана скорбеть три года. В первый — совсем не появляться на людях, до третьего года ничего, кроме чёрного, себе не дозволять. Не румяниться, не белиться, не душиться, не танцевать, не бывать на приёмах и обедах, не посещать театра, то есть бежать всякой жизни, всякой красоты, всякой радости, как большого греха. Будто умереть самой для мира. И ведь многие за года так привыкнут, что словно бы сами себя схоронят вместе с мужем — так и носят траур до гробовой доски. Найдёт ли Михалина Ивановна в себе силы ожить? Захочет ли? А будет ли ей, ради чего? Или кого? Насколько я знал, из Москворецких она одна и осталась. Немалую часть их с князем имения составляло её наследство — земли, московский особняк… Холмские — сплошь военные, их семейство давно истощилось. Во всех смыслах. У тех родственников Ростислава Всеволодовича, что здравствуют, дела идут скверно. Едва ли они станут навещать её сиятельство, поездка в Москву для них хлопотна и затратна. Так что же остаётся Михалине Ивановне? Пустой скорбный дом, глубокий траур, потёмки церкви и вынимающее душу пение на панихидах? Я вспомнил, как тяжело было мне самому, когда скоропостижно скончался отец. Как отчаянно одиноко мне было в родном доме, полном людей, как невыносимо там было вечерами и ночами, когда ухо начинало улавливать шорохи и скрипы. Как я бежал оттуда при всяком удобном случае и искал спасения в компании друзей. А где искать спасения Михалине Ивановне? Я припомнил, как она ступала босыми ногами по росе в смоленском саду. Лёгкая, светлая, погружённая в свои мысли… Лакей услужливо открыл предо мною дверь. Я посмотрел на него непонимающе, будто спросонок. У меня перед глазами ещё стояла Михалина Ивановна в саду. Только уже не в летнем, не яркой бабочкой, а в зимнем, под длинной чёрной вуалью, как под паутиной. Слуга с неловкой любезностью указал глазами на дверной проем: — Её сиятельство ждут-с. Я молча вошёл. Он затворил за мною дверь. Княгиня уже была здесь, но, кажется, и сама только пришла. Видно, я потревожил её, когда она доканчивала туалет: строгое траурное платье чёрного крепа с высоким воротником на ней сидело безупречно, а вдовий чепец был явно надет наспех — из-под него выбивалось несколько золотых прядок. — Пётр Петрович! — она взволнованно поднялась мне навстречу. — Здравствуйте, Михалина Ивановна, — идя к ней, степенно начал я. — Позвольте принести вам соболе… Я осекся, глядя на неё. Лишённая румян, княгиня была нездорово бледна. Глаза блестели каким-то чахоточно-влажным, отчаянным блеском, а в выражении лица было что-то очень болезненное. Будто ей тяжело стоять. Или её снова одолевают мигрени. Креповое кружево на воротнике слегка её касалось лица. Чепец той же материи, напоминавшей не привычную ткань, а нечто иное, совершенно потустороннее, словно не был небрежно надет в спешке, а самовольно надевался на неё, не мог закрыть собою всех волос, но тянулся. Мне вдруг померещилось, что ещё немного, и это страшное чёрное одеяние поглотит измученную Михалину Ивановну с головой, задушит её подобно питону. В безотчётном стремлении защитить я шагнул вперёд и обнял княгиню. Она вздрогнула, но не оттолкнула меня. Напротив, помедлила и сама прижалась ко мне. Я деликатно обнял её чуть крепче. Плечи Михалины Ивановны дрогнули. Она почти склонила голову мне на плечо, но всё-таки не решилась — упёрлась в него лбом, тихо вздохнула. Сколько мы так простояли в полном молчании — не знаю. Мне казалось, что минула целая вечность, и в то же время — что прошёл лишь один мучительно короткий миг, прежде чем княгиня доверчиво обмякла было, но вдруг опомнилась, отпрянула. Я немедленно расцепил объятия. Михалина Ивановна судорожно выдохнула, давя всхлип, вскинула лицо к потолку. Ей удалось совладать с собой. — Мы не должны… — глухо, но ровно выговорила она. — Простите… Я отступил на шаг назад, теряясь, куда деть руки. Михалина Ивановна опустила глаза. На щеке у неё блестела влажная дорожка. Она с брезгливой поспешностью стерла её ладонью и вся будто бы затвердела, похолодела. — У вас письмо от Ростислава Всеволодовича, — отстранённо произнесла она, не глядя на меня. — Да, — стыдясь своего порыва, я поспешил достать конверт. — Ростислав Всеволодович просил меня передать его вам, если его не станет. Княгиня осторожно, будто к огню, протянула руку и забрала у меня письмо. Тотчас, не откладывая, вскрыла его, но извлекать из конверта листок не стала. — Я хотела бы прочесть письмо мужа в одиночестве, — сказала она сдержанным тоном, не оставляющим сомнений, что я должен уйти. — Конечно. Я склонился в лёгком поклоне. Понимая, что это окончательный и бесповоротный конец, я невольно, безнадёжно медлил. Михалине Ивановне это, кажется, не понравилось. Стрельнув в меня взглядом, она придвинула к себе один из стаканов, стоявших на столике у пузатого графина, нарочито отрешённо налила себе воды. Меньше всего мне хотелось испытывать терпение её сиятельства. Я и так позволил себе много лишнего. Непозволительно много. Я направился к дверям. — Пётр Петрович, — окликнула меня княгиня. Я остановился. — Спасибо, — поблагодарила она дрогнувшим голосом, и я понял, что речь не только о письме. — Не стоит благодарности, — скромно отозвался я. — Стоит, — возразила Михалина Ивановна, и я вдруг осознал, что она тоже не хочет, чтобы я уходил. И не на меня сердится, а на саму себя — за то, что не хочет, а следовало бы. Нестерпимо захотелось обернуться. Хоть взглянуть на неё… — Прощайте, — тихо, но твёрдо обронила Михалина Ивановна. Я опустил голову. Правильно. Долг и честь рода превыше всего — не этому ли нас всегда учили… — Прощайте, Михалина Ивановна. Княгиня не ответила. За спиной едва различимо зашуршала бумага. Я толкнул дверь. Там, где полагается быть сердцу, зияла пустота. Тяжёлая и глухая, как туман на Неве. Туда мне и дорога. Домашние уже истосковались. Дядя Любомир, верно, скорбит о сослуживце, но и он меня будет ждать и жаждать подробного рассказа… Из-за дверей послышался звон стекла. Не помня себя, я бросился обратно. Я едва успел: ещё немного, и Михалина Ивановна упала б прямо на осколки. Удержав её, я наклонился, подхватил её на руки и отнёс на диван. У княгини полуобморочно блуждал взгляд. Она явно задыхалась. Не думая, как выглядят мои действия со стороны, и бормоча что-то успокоительное, я расстегнул воротник её платья до самых ключиц, давая свободу горлу, и нервно зашарил по карманам в поисках нюхательной соли. От волнения я совсем забыл, что флакона при мне нет. На счастье, Михалина Ивановна и без того начала дышать ровнее. Но потерянный взгляд и самый её изнеможённый вид не внушали мне спокойствия. Надеясь, что вода поможет, я поспешил к столику. Там, у графина, лежал листок с письмом Ростислава Всеволодовича. Я не думал его читать, но оно было столь коротко, что стоило мне мельком взглянуть, глаз тотчас выхватил всё. Я едва не упустил из рук второй стакан. В письме было всего несколько фраз. «Всё знаю. Не виню. Дай ему шанс».