Шанс

Я смотрел на письмо Ростислава Всеволодовича и не верил глазам. Перечитывал несколько скупых строк вновь и вновь, но текст никак не оборачивался мороком. Всё те же семь слов. «Все знаю». Стало быть, было, о чём знать? О чём-то потаённом, сокровенном, мне благочестиво не показанном даже намёком? О, златовласый ангел!.. Так значит, мне не казалось искреннее тепло в твоих глазах, и сотни случайных, мимолетных прикосновений были отнюдь не случайны… И о, благородный муж!.. Ты смог после всего этого написать «не виню»… И «дай ему шанс». «Ему». То есть — мне. Князь за картами или вином частенько говорил, что Михалина Ивановна — самое дорогое, что у него есть. Господа за столом обычно усмехались, принимая это за тонкую иронию: родовитый, но не состоятельный Холмский называет своим главным сокровищем жену — единственную наследницу богатого, владетельного рода. Но я-то знал, что Ростислав Всеволодович плох в юморе, и что он имел в виду. И он счёл, что мне — мне, представшему перед ним в столь дурном, порочном свете! — мне можно доверить самое ценное, что было в его жизни? Оглушённый этой мыслью, я бесконечно долгий миг смотрел на листок, а после спохватился. Да что же это я! Михалине Ивановне дурно! Поспешно наполнив второй стакан, я подал его княгине. Михалина Ивановна, успевшая несколько приподняться, приняла его так же, как до этого письмо Ростислава Всеволодовича — опасливо-плавным движением, на вытянутой руке, не сводя с меня пристального взгляда. Вдовий чепец сильно сполз назад, но она этого, кажется, не чувствовала, а я не стал говорить — мне всё ещё вопреки здравому смыслу чудилась в нём потусторонняя угроза. Я лишь аккуратно присел на край дивана, убедившись, что её сиятельство в состоянии удерживать стакан самостоятельно. Михалина Ивановна пила воду мелкими глотками, держа стакан обеими руками. Когда она дошла до половины, к ней, кажется, вернулось самообладание, потому что она перехватила стакан одною рукой, а второю принялась вслепую застегивать пуговки воротника. Медленно, но чрезвычайно умело. Вместе с проблеском жизни в глазах княгини появилась и какая-то требовательная строгость. Я счёл, что она ждет извинений. Все же, я расстегнул её одежду чрезвычайно сильно, а если б ей не стало лучше, верно, и вовсе бы разоблачил в панике до дезабилье… Но не успел я произнести и слова, как Михалина Ивановна спросила: — Ради чего вы всё это делаете, Петя? Петей меня называли лишь домашние да ещё иногда Ростислав Всеволодович — тем же тоном, что и старшие родственники. Княгиня на все лады произносила Пётр Петрович — я и не знал прежде, что можно вложить в имя столько чувственных оттенков — а «Петя» я от неё не слыхивал никогда. Поэтому, услышавши сейчас, я сразу понял, о чём речь, и ответил, стараясь самым звучанием слов донести всю глубину своего чувства: — Я вас люблю. Вышло, к моему стыду, просто глухо. — Будто вы что-то этим объяснили, — сухо обронила Михалина Ивановна. — Разве любовь для вас не достаточная причина? — удивился я. Внезапно мне в голову пришла догадка, и я ощутил, как краснею: уж не находит ли Михалина Ивановна моё высокое признание после безвременной кончины мужа подозрительной?! Глядя на меня, княгиня вдруг фыркнула: — Не знаю я, что это значит. Меня сей циничный ответ не обескуражил. «У меня был жених с рождения. Не любви меня учили, а супружескому долгу», — так и говорил болезненный блеск в глазах Михалины Ивановны, и ему я поверил куда больше, чем словам. — Это едва ли можно познать умом, — заметил я. — Но можно почувствовать сердцем. — Как же? — с горькой усмешкою выдохнула княгиня. — А вот как. Куда в тот миг подевалось всё моё смятение? Не помня ни робости, ни стыда, я вновь привлёк к себе её сиятельство, окутал объятиями, крепкими, но бережными. Притом ладонью я случайно зацепил чепец, и тот окончательно спал, повис у плеч, держась лишь благодаря лентам-завязкам. — Что вы чувствуете? — спросил я у озадаченно застывшей Михалины Ивановны. — Покой или неуют? Княгиня не ответила, но и отстраниться не попыталась. Я тоже остался неподвижен, чтобы никаким своим действием или словом не помешать её решению и тем паче не напугать. Михалина Ивановна сидела в моих объятиях так смирно, что, хоть я отчетливо различал по едва ощутимому соприкосновению и трепету наших одежд, как мелко, но быстро вздымается от взволнованного, поверхностного дыхания её грудь, тяжёлый шумный креп не издавал ни малейшего шороха. Мы вряд ли просидели так дольше минуты, но это время показалось мне вечностью. Комната успела погрузиться в столь совершенное, абсолютное молчание, что я расслышал, как на плечо мне с влажным стуком упала слеза. И тотчас ещё несколько, но их я уже скорее почувствовал, чем услышал, потому что Михалина Ивановна тихо, но отчётливо произнесла: — Покой. Но не успел я откликнуться, покачала головой и отстранилась: — Токмо что мой покой, когда и видеть вас сейчас — неслыханная дерзость? — А если я приду через три года? — спросил я. Михалина Ивановна, возвращая на голову чепец, взглянула на меня с неисповедимым вниманием: — Зачем вам вдова вдвое старше вас? — Не вдвое, а лишь на тринадцать лет, — возразил я, указывая на очевидную несправедливость. Свой возраст княгиня округлила в большую сторону, а от моего легко отбросила целых четыре года. — И потом, я ведь сказал вам: я вас люблю. А вам со мной покойно. Михалина Ивановна не ответила. Проследив, как она подоткнула выбившуюся прядку под чепец и принялась заново его завязывать, я спросил вновь: — Так что вы скажете? Если я приеду через три года и попрошу вашей руки, согласитесь ли вы? Пальцы Михалины Ивановны замерли, так и не докончив банта. Она снова — нарочито медленно — подняла на меня глаза и опять, явно колеблясь, ответила не сразу. — Может быть.