Жажда трофея

      Умиротворённая тишина мягким бархатом обволакивала уши. Вода, пропитавшаяся экстрактом розы, зеркальной гладью отражала многослойный ряд колонн, от которых в веерный свод потолка изящно взлетали нервюры. Лёгкий, приятный глазу бледно-коралловый цвет купален насытился ещё более густым розовым оттенком. Всё благодаря воде, окрасившейся и теперь поблёскивающей от ребристых лучиков опускающегося за горизонт солнца. По её поверхности в безмятежном плавании дрейфовали лепестки пионов, бегоний и императорских роз – сорт, который вывели специально по заказу юного монарха, кроваво-красный с золотисто-жёлтыми прожилками, обрамляющими контуры цветка. Чон уже встречал его. Видел однажды в личном саду Чимина, когда в их первый с Чонгуком визит омега допустил альф-победителей после ночи, проведённой вместе, в свой тайный цветник, скрытый от неугодных глаз и предназначенный лишь для избранных.       Там, под тенью душистых цветов, своим ароматом кружащих голову до лёгкого дурмана, они впервые смогли поговорить на отвлечённые от турнира темы, которые Чимин до этого деловито поддерживал в присутствии советников и сопровождающих слуг. Избавившись от целомудренного головного убора-накидки, открытый и доступный омега интересовался бытом альф: их любимыми занятиями и происхождением, особенно выражая нескрытое любопытство к историям близнецов о жизни кочевников до их прихода в столицу. Радости братьев не было предела. И даже смущение от присутствия самого императора не повлияло на их возбуждённый рассказ о путешествиях по землям империи, в ходе которого они бессовестно перебивали друг друга, борясь за внимание пассии. А Чимин не мог унять свой смех, складываясь пополам, личина монарха и иконы простолюдинов слетала с него, как засохший под жаром солнца жухлый листок – ненужный цветущему и благоухающему древу.       Те воспоминания отдавались в сердце Чона трогательной теплотой и как никогда напоминали, насколько ему сейчас не хватало Чимина.       Он понимал, что тот сейчас занят и вершит их с Чонгуком судьбы, однако…       Чон качнул головой, сам поражаясь своей капризности. Ему стоило запастись терпением и смиренно ждать, а не распускать сопли и выть на луну, которой толком-то ещё и не было. Тяжело вздохнув, альфа аккуратно сложил свои пыльные шаровары к мятым штанам Чонгука, которые тот швырнул как попало, спеша освежиться в кристально-чистой воде, окутывающей тело ароматом налившихся роз. Обнажившись вслед, Чон обернулся, чтобы лицезреть брата уже по колено в бассейне – его крепкие и фигуристые, как фундук, ягодицы покрылись мурашками от безобидных сквозняков. Тот водил кончиками пальцев по водяной поверхности, провоцируя круги и будоража мирную, нетронутую никем ранее идиллию купален. Его широкая спина и тонкая талия, неприкрытые одеждами, гармонировали смуглой кожей с персиковым интерьером, ублажая взор и эстетический вкус. Чон смочил губы слюной и, опустив ресницы, уставившись в путанную, сложную арабеску плитки под ногами, направился к брату.       Беспардонный всплеск эхом разнёсся по помещению, дающий Чону понять, что он опоздал: Чонгук уже с задором плюхнулся в воду, широко разводя руками, пока плыл на спине, счастливой белозубой улыбкой встречая близнеца. Вернув такую же радостную в ответ, Чон не стал временить и ускорил шаг, лёгким толчком от пола прыгая к альфе и заставляя того прикрыть лицо руками от яростного града брызг. Бортики бассейна уже были усеяны лужицами, некоторые нежные лепестки роз не выдержали сильных волн и утонули, тёмными амарантовыми пятнами опускаясь на дно. Едва Чон вынырнул, мотая головой, как Чонгук без предупреждения накинулся на него, активно щекоча и пытаясь выполнить на нём захват, блокируя свободу движений ног. Захваченный врасплох, Чон захохотал вперемешку с громким бульканьем. Опустившись в воду до уровня носа и всё отбиваясь, он не жалел сил, слепо лягая брата. Когда же его пятка оказалась опасно близко к чужому паху, Чонгук ловко выкрутился, избегая фатального удара, отчего ослабил хватку и открылся, чтобы на этот раз быть защекоченным в отместку.       Сцепившись пальцами напряжённых в давлении друг на друга рук, альфы встретились лицом к лицу, в итоге неохотно признавая ничью и обоюдно соглашаясь закончить непредсказуемую игру. Чонгук тяжело вздохнул и отплыл спиной к краю купален, закидывая на борт локти, чтобы по-кошачьи вытянуться во весь рост, пятками упираясь в дно и выгибая спину. Чон тоже был бы не прочь полежать, но взамен выбрал разминку, чтобы совсем уж не раскиснуть. Плавание на груди, кружащее по центру бассейна в спокойном, расслабленном темпе, держало его в тонусе. Подобный активный отдых, правда, длился недолго: уставший от бездельничества Чонгук следил за ним прищуренным взглядом, пока не подгадал удачный момент, чтобы коварно схватить альфу за щиколотку, потянув на себя. Немного раздражённый от возникшего препятствия, Чон перевернулся и согнул колено, группируясь, чтобы не больно, но ощутимо заехать стопой близнецу в живот. Тот охнул, вынужденный отпустить брата, обиженно потирая ушибленное место и чуть выпячивая нижнюю губу.       Довольно хмыкнув, Чон продолжил невозмутимо наворачивать круги вплавь, напрягая мышцы рук и ног… до того момента, как оправившийся Чонгук подплыл к нему ближе и нагло встал на пути привычного маршрута, целенаправленно мешаясь. — Тц!       Чон так же настырно обогнул его и решил не обращать внимания на непонятную вредность близнеца, на что тот начал упорно вытягивать руки и ноги, задевая ими конечности брата и вынуждая того отвлечься. — Гук! — наконец-то потерял терпение Чон и толкнул его в плечи открытыми ладонями, задирая. — Отстань!       Тот захихикал и пихнул альфу в ответ, чуть сильнее, чем просто в шутку, вновь затевая перепалку. Но на этот раз впервые заговорив: — Ты ревновал!       Чон опешил, замирая, позабыв возмутиться из-за перебора в применённой к нему силе. — Чего?.. — Ты ревновал, — повторил Чонгук, но при этом улыбался: хитро, с шалостью во взгляде, в глазах так и плясали бесенята. — Тогда, когда Чимин был с нами. Ты знаешь, о чём я.       Краска тронула щёки Чона, отчего тот нахохлился, неразборчиво буркнув в ответ: — Ничего я не… — Пф! — громко фыркнул в нос Чонгук, намекая, что кто-кто, а собственный близнец его ни за что не сможет обдурить: они знали друг друга как свои пять пальцев, так что попытки скрыть что-либо всегда заканчивались провалом.       Прекрасно это понимая, Чон ткнул во внутреннюю часть щеки язык и встал на ноги, равняясь ростом с братом в потугах самоутвердиться: — Хорошо, может и так. Может, я и ревновал. — Не объяснишься? — вскинул брови Чонгук, поджимая губы. — В чём проблема?       Тот озадаченно вздохнул, потирая лоб ладонью и собирая мысли в кучу, чтобы в конце концов разгорячённо выпалить: — Просто… это всё из-за тебя! —…меня? — недоуменно указал на себя пальцем Чонгук, буквально ощущая, как вокруг них накаляется атмосфера. — Именно!.. Он… он же сказал, чтобы мы не позволяли себе ничего лишнего, потому что ему нужно идти на суд. А ты… как всегда, — Чон закатил глаза, складывая руки на груди, отчего те взбугрились холмами бицепсов. — Можешь хоть раз его послушаться? — Глупости! Я же совсем чуть-чуть, — оправдался Чонгук, тоже сердито уперев ладони в свои бока под водой и выпятив развитую, широкую грудь в попытке защититься. — Ничего бы не было! Ты тоже мог отхватить кусочек, если бы не был таким правильным. Он и тебя провоцировал, а ты не клюнул! — Дело не в правильности, — подчеркнул Чон, как никогда заводясь и энергично жестикулируя. — Дело в его безопасности! Что бы случилось, если бы наш запах остался на нём?! — Ты слишком много думаешь, Чон, — брат закачал головой в ответ. — Если бы всё было настолько плохо, он бы ни за что не решился нас дразнить. Как ты не понимаешь?! Это была маленькая игра, в которой ты проиграл, — усмехнулся вдруг альфа, находясь в секундах от того, чтобы показать язык. — Ничего я не проиграл! — Проиграл! — Чонгук импульсивно махнул руками и плеснул в лицо брату воды.       Чон зажмурился, а затем выдержал многозначительную паузу, медленно открывая веки и закипая: — Ты!.. Ну, я тебя сейчас!..       Встрепенувшись, Чонгук захохотал и пустился в замедленный из-за воды бег, не удосужившись оглянуться, чтобы увидеть, как Чон с полной отдачей кинулся за ним. Широкими и мощными гребками он легко догнал брата вплавь и набросился на него, как прыткий аллигатор – на убегающую жертву. Потерявший равновесие Чонгук закопошился, пытаясь выбраться из железной хватки близнеца, но тот держал его крепко, слегка перегибая палку. С силой толкнув альфу прямо в бортик бассейна, Чон заодно впечатался лицом ему между лопатками из-за скорости попеременных ударов ног о воду. Чонгук, обездвиженный, скривился от того, как грубо каменный край врезался ему в грудь, безжалостно впиваясь в торс и явно оставляя на нём синяки. Его руки были неловко заломлены назад в неудобной позе, отчего шею оставалось лишь опустить в поражении вниз, открывая вид на затылок, к которому прилипли мокрые завитки волос. Тело было напряжено как струна, живот в стрессе поджался, спину опаляло дыхание брата. Утвердившись в роли победителя их схватки, Чон сердито закусил губу, собираясь было проучить Чонгука, но в итоге застыл, теряя весь свой запал триумфа.       Ну и… что дальше?..       Раздоры между близнецами – явление чрезвычайно редкое, ведь они всегда понимали друг друга с полуслова. Исключениями были лишь те случаи, когда за примитивными ссорами стояло нечто бо́льшее, не всегда ясное даже тому, кто становился их зачинщиком. Тем более, что мало кому удавалось настолько выводить Чона из себя, и он, если честно, совсем не часто вот так взрывался, привыкший «проглатывать» недовольство или держать его в себе. Обычно его гнев быстро потухал, отчего сейчас альфа не знал точно, что ему делать со своим братом: как именно ему отомстить или как его наказать. Гнаться за ним на самом деле было частью их странной забавы, а обмен подколками и насмешками – маслом, подлитым в разгорающийся огонь. И вот Чонгук был полностью в его власти. Но Чон застопорился, не будучи уверенным, что последует после того, как он добился своего и уложил каверзного альфу на лопатки. Да и вообще… о каком наказании шла речь? На что он злился? В порыве задора, смешанного с гневом, Чон всё говорил себе, что сейчас-то он докажет Чонгуку. До него запоздало дошла разумная мысль:       Докажет что?       Заметив колебания брата, Чонгук решил перенять инициативу. В глубине души он честно признался себе, что затеял эту стычку лишь с одним на уме. Слегка прогнувшись, Чонгук застенчиво толкнулся задом в таз брата, тонко намекая тому на то, чего втайне хотел. Вот только Чону даже и в голову не могло прийти, что всё это время его пытались развести на секс: он неправильно понял это интимное прикосновение и в замешательстве отстранился. Нерешительно отпуская близнеца, Чон был откровенно разочарован, что так и не смог в кои-то веки показать характер и поставить альфу на место, воспользовавшись удобной возможностью. Несмотря на то, что оказался свободен, как птица, Чонгук в свою очередь не спешил разворачиваться, справляясь со смущением, заставляющим его лицо гореть так, как никогда. Стыд за свои похотливые желания и наивную непосредственность брата, который оказался далеко не таким же развращённым, как его близнец, охватил Чонгука с ног до головы. Он до боли кусал губы, гадая:       Неужели его одного раззадорил флирт Чимина, возбудив жажду большего, которую никто так и не ублажил? Неужели у него одного всё это время бегали мурашки по коже и плыл взгляд?       Аромат Чимина всколыхнул в нём страсть, которая так и осталась витать в воздухе, когда омега уже покинул их, оставляя ни с чем. Равносильно было бы лишить пчёл пыльцы. Чонгук до жути нуждался в ком-то, кто смог бы помочь. Иначе он лопнет, как надувшийся мыльный пузырь. Наступив на горло своей гордыне, Чонгук отчаянно обернулся к продолжающему отступать от него Чону, резко поймав его за кисть. Спустя мимолётную заминку, он решился и робко потянул его к себе. Брат удивлённо вскинул голову, чтобы встретиться с чужим потемневшим, завлекающим взглядом. Следуя интуиции, Чон неуверенно придвинулся ближе. Сокращая между ними дистанцию, он всё ещё неверяще всматривался в близнеца, пытаясь понять, не ошибся ли в своих догадках. Однако тот сам опроверг все его сомнения, делая шаг навстречу. Стоя вплотную, Чонгук накрыл его губы своими в мягком чувственном поцелуе – глубоком, лишённом зубов и укусов, выбивающим все разумные мысли из головы.       Падкий на нежности Чон сразу же растаял в объятиях брата, будто к его замку наконец-то нашли подходящий ключик. Он открылся навстречу и позволил языку Чонгука хозяйничать внутри, любовно вылизывать сладкий рот. Его рельефные формы мяли сильными пальцами, затем тут же поглаживая подушечками, растирая все напряжённые места в мимолётном массаже. Ничего из этого не напоминало задиристое и наглое поведение Чонгука ранее, и Чон без утайки млел от этого контраста. Пытаясь поделиться своим восторгом, он спустился ладонью к изнывающему паху брата. Чонгук истошно вздохнул прямо ему в губы, не отрываясь от поцелуя, в котором уверенно вёл. Его член холили и лелеяли, словно сокровище. Как же ему не хватало подобной близости!.. Расслабляясь и полностью отдаваясь в ласкающие руки Чона, он и сам не заметил, как позволил следующим словам беззаботно слететь с языка, длительное время не покидающие его голову мысли наконец прозвучали вслух: — Возьмёшь меня?..       От повисшего молчания зазвенело в ушах.       Чон не ответил: замер только на мгновение, свыкаясь с само́й идеей, по правде говоря – порочно обольстительной, уже через мгновение подхватывая брата под ягодицы. В спешке поменявшись с ним местами, он сам откинулся спиной на неудобный твёрдый бортик купален, чтобы окружить близнеца одним лишь комфортом. Пользуясь случаем, Чонгук сомкнул руки в замок на его шее, локтями уложившись на плечи альфы. Всё для того, чтобы придвинуться ещё ближе и утянуть Чона в новый поцелуй, уже более жгучий и требовательный. Ему нужно ещё. Он свёл колени на талии брата, крепко держась ими, ощущая, как в груди запорхали бабочки, невыносимо щекоча диафрагму крыльями. Обжигающе-оранжевое заходящее солнце превратило мягкий розовый окрас купален в пылкий клубничный, отсвечиваясь красноватым оттенком в прядях волос. Губы Чонгука не уступали ему в сочности тона, налившись цветом из-за жара тела и непрерывных ласк – их уже даже жалели, лишь изредка смачивая слюной юркого языка.       Какими бы лакомыми они ни были, главное блюдо оставалось ещё впереди.       Пальцы Чона, до этого поддерживающие близнеца под бёдрами, незаметно переместились к ягодицам, продолжая балансировать альфу на весу. Чонгук всё равно не мог этого не заметить, вздохнув полной грудью, успокаивая сердцебиение. Так как знал, что последует дальше. Он доверял и прислушивался к чужому дыханию – учащённому, предвкушающему, такому же взволнованному. Чонгук прикрыл глаза, кусая губы. В него вошли плавно, одним пальцем растягивая тугость тёплых стенок. Чон делал это не впервые, правда, от этого ответственности не убавлялось. В воде было чуть проще, чем на суше, но естественное сопротивление тела альфы, не предназначенного к таким утехам, всё так же имело место быть. Как бы Чонгук ни старался ему противостоять, мечтая о том, чтобы его хорошенько отлюбили, приструнив вредный характер и взяв весь контроль в свои руки.       Тяга, которой он когда-то стыдился, а сейчас не без труда старался принять в себе.       Сомнения в том, что с ним и его близнецом что-то не так, уже давно не посещали Чонгука – не после встречи с Чимином, который убедил их: у настоящей любви нет границ и предубеждений. Показывая, что её в полной мере может хватить и на троих, не обделяя никого чувствами или вниманием. Зерно истины. Пусть пальцы брата и казались непривычными для альфьей сущности Чонгука, но они были и невероятно родными одновременно, сбивая с толку и вместе с тем грея сердце. Осторожно, основательно углубляясь по костяшки, пальцы увеличивались в количестве так медленно, что Чонгук уже терял выдержку, откровенно скуля Чону на ухо, умоляя сам не зная о чём. Однако тот знал, что должен был делать, лишь целуя близнеца мокро в шею, чтобы отвлечь от пытки ожидания. Чон понимал свои размеры, понимал возможности Чонгука, как и то, чего тот желал и предвкушал – осталось лишь найти золотую середину и отпустить себя, едва появится шанс.       Член Чонгука, каменный и горячий, длинным стволом лежал на его животе. Чувствительная плоть изредка тёрлась или упиралась в пресс Чона, несдержанно пульсируя, давая о себе знать. Но коснуться её было некому – оба альфы следили за тем, чтобы не рухнуть в воду, сталкиваясь губами в мазках поддержки, пока Чонгука имели уже тремя пальцами. Утомлённый, тот уткнулся носом в надплечье брата, прерывисто дыша ему в кожу и жмурясь. Вдох-выдох, вдох-выдох… Еле слышный плеск воды в полной тишине был единственным шорохом, который заполнял его мир. От этого собственные лихорадочные вздохи постыдно разносились по всему помещению купален, вторя друг другу эхом и рассеиваясь в свежем воздухе. Грязные и приторные в одночасье. Но самым громким оказался скромный короткий стон, сорвавшийся с уст Чонгука, когда Чон растянул мягкость его ягодиц в разные стороны, чтобы сделать проход в тело более доступным.       Чонгук затаил дыхание – так, будто вот-вот собирался нырнуть на дно, весь дрожа от смеси предвкушения и беспокойства. Крупная головка уже просилась внутрь него, тычась в промежность. Сердце ёкнуло. Член альфы вдруг показался по ощущениям таким огромным, что Чонгук неосознанно зажался, не разрешая близнецу двигаться дальше.       Ещё нет…       Чон послушно не настаивал, прекратив любые поползновения и взамен занявшись позабытыми поцелуями, от которых до солёного привкуса краснели уголки губ.       Чонгук был ему благодарен за понимание, поглаживая и задевая ногтями кожу на макушке, бездумно взлохматив прямые влажные волосы. Их груди случайно задевали друг друга возбуждёнными сосками, ток цепочкой пробегался аж до паха, камнем утяжеляя мошонку и оттягивая её бо́льшим неудовлетворённым желанием. Попав под мощную волну влечения, Чонгук притянул брата ближе, давя на затылок и широко открывая рот, чтобы ненасытно смять его губы, задевая зубами даже кожу вокруг рта. Вначале он извинялся за свои колебания, но вскоре уже эгоистично лёг на Чона всем телом, распаляясь и забывая обо всех заботах. Поддаваясь инстинкту случки, ударившей в голову. Его бёдра качались взад-вперёд на подставленном для удобства колене альфы, почти что имея его, ублажая свои первобытные порывы. Как не в себе, Чонгук вцепился пальцами в плечи брата, чтобы помочь себе в толчках, врезаясь пахом в его ногу ещё сильнее и постанывая себе под нос.        Чону же приходилось лишь молча выносить пытку бездействия, капельки пота блестели на его висках и скулах, вскоре скатываясь и плюхаясь в бассейн.       Терпеть, терпеть, терпеть…       К дьяволу!       Чонгук, совсем разбалованный терпеливостью и заботой Чона, совсем не ожидал, что тот вдруг сорвётся и укусит его за губу, оттягивая её – как раз в тот момент, когда одним уверенным толчком прорвётся внутрь. Колечко мышц вынуждено было поддаться неумолимому давлению, от которого Чонгука подбросило в судороге вверх. Не сдержав себя, он пустил отчаянный и смущающе-высокий «ох» громогласно разноситься по купальням, дребезжать и резонировать в груди Чона. Тот воспользовался моментом неожиданности, насаживая захлёбывающегося в немых стонах альфу до самого основания, а затем замер, чтобы дать ему передохнуть от боли. Чонгук с силой упёрся ладонями в стенку бортика за братом, до скрежета сцепив зубы и лбом стукнувшись о его выпирающую ключицу. Чон, теперь поддерживающий его лишь одной рукой, второй в спешке начал успокаивать поглаживаниями по спине, ныряя в поясничную ямку. Плавно скользнув к члену альфы, чтобы окольцевать его пальцами, он помог Чонгуку удержать возбуждение, стараясь для него изо всех сил.       Чон понимал, что рисковал и приносил близнецу не самые приятные ощущения, но если они собирались хоть куда-то продвинуться, то это было необходимо. Он не мог вечно нежничать, а Чонгук сильный и выносливый – выдержит.       Всю жизнь вместе, больше, чем просто братья – секс для них всегда хранил пикантную каплю боли. Пережив её, всё остальное в сравнении казалось лишь жжением от царапины, не более. Как и сейчас: оправившись, Чонгук сам же привстал с члена альфы, когда ощутил, что готов, через секунду вновь с охотой на него насаживаясь. Он выгнулся чуть ли не дугой, расправляя плечи и с любопытством оборачиваясь в попытке разглядеть багровую плоть, входящую в него. Над уздечкой его верхней губы налилась капля пота, которую Чон бережно стёр большим пальцем, откинувшись на стенку бассейна и позволяя брату владеть его членом. Руки Чонгука были достаточно натренированы, чтобы он смог сам себя подтягивать с твёрдого ствола, держась за близнеца, как за опору, и руководя. Что он и делал, запрокидывая подбородок и усиленно сглатывая, адамово яблоко дёргалось вслед.       Чон впал в забвение, расфокусированным взглядом скользя по поднимающемуся и опускающемуся торсу перед собой, задерживаясь на линиях мощного рельефа мышц и пунцовых напряжённых сосков. Красивый, глаз не оторвать. Чон бы коснулся его, если бы внезапно не разленился, полностью отдаваясь ощущению блаженной горячей тесноты, окутавшей его член. Чон настолько отвлёкся, что Чонгуку в какой-то момент пришлось его растормошить – он сам ущипнул его за тёмную ареолу, тепло улыбаясь и неодобрительно качая головой. Ему что, самому всё нужно делать? Вынырнув из хмельной неги, Чон виновато подтянулся и обхватил брата ладонями за бёдра, помогая как следует усесться на член. Он задвигал тазом по кругу, добавив перчинки, растягивая нежные стенки и проникая глубже, задевая набухшую простату. Чонгук с долгим «м-м» пережил напористую стимуляцию и вновь обнял Чона, приложившись к нему щекой к щеке, доверительно прошептав: — Давай быстрее…       Тот мигом послушался, устраиваясь поудобней, чтобы ускорить темп, толкаясь быстрее, размашистей, пятками с трудом удерживая себя на ногах. Из-за воды не было слышно ни шлепков, ни хлюпанья смазки, стекающей с члена, но зато вся голова Чона была забита непрекращающимися охами Чонгука: жалобными, ноющими и очень-очень тихими, и из-за этого безумно интимными. Они были предназначены лишь для него, вибрирующие в горле Чонгука, когда тот прислонялся к нему кожа к коже, становясь одним целым. Стоны, звучащие прямо в его ушах, которым Чон сам стал вторить эхом, втягиваясь в то, как хорошо было Чонгуку. Вид сверху на изгиб спины и лопаток близнеца, маячащий перед глазами, начал размываться, как под водой, смешиваясь красками. Чонгук крепко вцепился в брата, словно клешнями, от невыносимого накала впившись в надплечье засосом. Присосавшись ртом к основанию шеи, он не отрывался ни на секунду, как бы его ни трясло.       Чон наконец-то понял, под каким углом входить в альфу, чуть сменив положение, чтобы с размаху попасть по нужной точке, провоцируя Чонгука в рефлексе прикусить его и так измученную засосом кожу. Сморщившись от боли укуса, Чон не обращал более на него внимания, упорно подводя брата к оргазму, спиной почти что выскакивая на бортик бассейна. Чонгук не мог уже и думать о том, чтобы сдерживать себя, как помешанный зачастив ритмичное, рваное «ах!», будто в бреду, чем его больше – тем громче. Сжимая руки в кулаках и надавливая костяшками на грудь близнеца в непонятном жесте, он забыл, что хотел этим сказать, потеряв над собой власть. Его колотило от предоргазма, мышцы ног и живота хаотично сокращались, обволакиваемые потревоженной водой. Чон и сам не мог больше терпеть, поджав губы и хмурясь, выбивая из себя последние силы в брата, чтобы тут же найти их где-то ещё и довести его до самой вершины.       Пах пекло от частого контакта с ягодицами, несмотря на остывшую воду, вес Чонгука приятно ощущался в руках, придавая весомости, доказывая, что всё происходящее – реальность, а не сон. Чон выжимал из себя все соки, слепо вбиваясь в брата до шума в ушах и закатывающихся глаз. Их феромоны взрывались и обостряли восприятие, не зная, как гармонировать между собой, а не конкурировать. И уж тем более как вести себя во время секса между двумя альфами – они распаляли друг друга, сталкивались, пытались друг друга продавить, но в итоге сливались в противоречивую смесь, усиливая аромат жажды и страсти, от которого хотелось рычать. Когда Чону показалось, что в нём не осталось уже больше ничего, что он мог дать Чонгуку, тот вдруг протяжно застонал на всю купальню, хрипло и низко в контрасте к высоким постанываниям до этого, орошая розовую воду своим семенем.       Облегчённо вздохнув, Чон позволил себе излиться вслед, выгибая брови вверх и широко раскрывая рот в сорвавшемся крике, его зажатые и подтянутые до этого плечи рухнули вниз, снимая с себя все обязательства.       Шум их сбивчивого дыхания в разнобой разлетелся по помещению, постепенно стихая и рассеиваясь, словно его и не было.       Перенасыщенный гонкой за долгожданным пиком, Чонгук устало сгорбился, тяжело дыша – вымотанный, но довольный. Его грудь вздымалась и опадала с такой частотой, словно он только что голыми руками повалил на землю пять химер, а не объездил чей-то член. Хотелось навалиться на Чона и полежать пару минут, чтобы собрать себя в кучу, но его вместо этого попытались снять со ствола, легко поднимая вверх, как куклу. — Гук… узел…       Понимающе кивнув, Чонгук помог брату, спрыгивая с его плоти, уже уплотняющейся под уздечкой и наверняка бы вскоре порвавшей его изнутри, если бы не предусмотрительность Чона. Тот вовремя вспомнил об опасности, пусть был так же разнежен и обессилен, как и его близнец, почему-то не переставая думать о широкой, упругой кровати Чимина, приглашающе раскинувшейся в спальнях императора. Наверняка постель монарха всё ещё хранила в себе нотки аромата омеги, благоухая ими, сочась. Одна лишь мысль об этом откликнулась в стоящем колом члене, заставляя альфу зашипеть и стиснуть его пальцами, сжимая. Взгляд Чона невольно опустился к стволу Чонгука под водой напротив – такому же наливающемуся кровью в шарике увеличивающегося узла и молящем о внимании, касании, жаре – хоть чему-то.       Вновь одна и та же пытка…       Вот что значит секс без Чимина: головокружительный, но неполный. Недостаточный для их альфьих сущностей, стремящихся к связке с омегой.       Вкусная закуска, а не полноценный ужин.       Так думал не только Чон. Чонгук встал на ноги, слегка шатаясь, и нетерпеливо потянул брата за руку, побуждая выйти из бассейна, чтобы поспешить на кровать их любимого. Утонуть в запахе Чимина, покувыркаться и покататься на его роскошном шёлке, пометив себя им от кончиков пальцев до самых волос на макушке, как во время гона. И возможно даже немного пошалить с друг другом, чтобы насытиться сполна. Что только не сделаешь в ужасном длительном ожидании возвращения омеги. Чон совершенно не был против задумки брата: на то они и близнецы, чтобы мыслить одинаково. Альфам приходилось выживать самим без любви Чимина, и они не стыдились потакать своим потребностями, пока его не было рядом. Их всё равно всегда хватало на повторы с самим омегой, желание к нему, казалось, никогда не кончалось, а лишь возрастало. Ему не было конца и края, но альфы не жаловались, по уши влюблённые и преданные.       Добравшись еле волочащимися ногами до кровати Чимина, нагие и влажные, они на пару зарылись носом в его постель, сначала потираясь о неё щекой и лицом, а затем уже и боком, торсом, всем телом, даже тазом с полувставшим членом, иногда встречаясь поплывшими взглядами и вяло целуясь.       Рай на земле.

***

      Пелена молочной накидки, скрывающая внешность императора, слетела с головы омеги лёгким жестом его изящной руки, невесомым туманом падая назад, на его плечи и ровную спину. Чимин учтиво явил свой облик перед двенадцатью старейшинами, собравшихся в полукруг в зале совета и сверлящими его немигающими взглядами. Личная охрана монарха осталась за границами помещения, на время отстранённая от дел из-за запрета присутствовать на тайной беседе руководителей страны. Никто не должен был слышать то, что прозвучит внутри этих стен. Чимин медленно кивнул в полупоклоне, держась рукой за деревянную поверхность массивного стола в центре зала, чтобы через мгновение обойти предназначенный для него тронный стул и присесть на него, локтями уперевшись в подлокотники. Старейшины, облачённые в песочные одеяния длиной до пола, стянутые на талии широкими разноцветными тканями, так и остались стоять на месте, следя за каждым движением, шагом и вздохом правящего омеги.       Заговорщический полумрак густел чёрной тенью, рассеиваясь вокруг ореола горящего пламени плотных, высоких свечей, достающих до груди. Они были выставлены по периметру зала, словно предназначались для ритуала, а не для освещения, своим светом заостряющие черты лиц присутствующих. Чимин сплёл пальцы в замок и уложил на них подбородок, вежливо ожидая, когда мудрецы империи начнут говорить первыми и огласят ему причину, по которой вызвали к себе. Здесь он должен был позабыть о своей гордыне и статусе, выказывая послушание и тактичность. Этому юного наследника учили ещё с детства, вбивая в голову знания, необходимые для управления огромным государством. Его хорошие манеры уже благоприятно сказались на настроении присутствующих высокопоставленных бет, слегка их смягчая и располагая к себе. Один из них вышел вперёд и остановился вблизи императора, обращаясь к нему ровным, спокойным тоном. За которым, как оказалось, на самом деле скрывалось осуждение и порицание: — Ты думал, мы ничего не знаем?       Чимин молчал, даже не шелохнувшись, лишь острым, тяжёлым взглядом наблюдая за собеседником. — Мы позволяли тебе играться и плести свои хитроумные паутины, Чимин, надеясь, что ты образумишься. И пока ты нас разочаровываешь. Считаешь, что мы не догадались о твоих планах? Устраиваешь этот постановочный суд, раскидываешь шпионов по столице, создаёшь народу героев и занимаешься распространением их славы… Ты же не собираешься и правда брать в мужья тех двоих альф?       Омега угрожающе сузил глаза, постукивая указательным пальцем по костяшкам сжатого кулака. Его голос звучал низко, хрипло, негромко: — Разве не могут те, кто чрезвычайно преуспел в каком-либо деле, получить имя и род в знак уважения от императора? Я изучал свитки и обнаружил, что похожие случаи происходили и раньше, во времена правления моих предков. Подобные рычаги помогали поднять репутацию монарха и расположить к себе народ, что служит лишь на благо власти. Или я ошибаюсь?       Старейшина отмахнулся от слов омеги, как от назойливой мухи, отрицательно покачав головой: — Мы расстроены не тем, что ты пытаешься вывести в свет своих мальчишек. Мы расстроены твоей недальновидностью и глупостью. — О? — вскинул бровь Чимин, задетый за живое. — Глупостью? И в чём же она выражена? — Не дерзи, — предупредил омегу один из бет, самый старший по возрасту. Сделав это, он тут же замолк, предоставляя слово своему коллеге, ведущему до этого беседу с императором.       Тот благодарно воспользовался возможностью продолжить: — Нам нужен наследник, Чимин. А жрец не призна́ет его от брака с двумя альфами.       Омега откинулся на спинку трона, его губы тронула кривая улыбка: — Ах, вот вы о чём… Насколько мне известно, императору не запрещено законом иметь несколько мужей. — Верно, — кивнули в ответ, но затем объяснились: — Потому как это даже не рассматривалось твоими предшественниками, ибо невозможно в случае, если ты хочешь удержать власть, — бета рассёк воздух ладонью, в строгом жесте махнув ею вниз: — Родившийся наследник лишится своего статуса, если его отец — не альфа, который зачал его и при этом являлся твоим супругом на тот час. Оба условия должны быть строжайше соблюдены. Вспомни, чему мы тебя учили: бастарды, жаждущие трон, нам не нужны. Следуя этому правилу, ты, со своей стороны, так же не можешь быть в случке с одним альфой и иметь от него сына, при этом состоять в браке ещё и с другим, не являющимся его отцом. Это противоречит традициям и обрядам жреца.       Чимин смочил пересохшие губы, расправляя плечи: — Значит… единственное, чем вы недовольны – это вопросом законорождённости?       Старейшина удивлённо замолчал, размышляя, пока его коллеги наклонялись к головам друг друга и что-то шептали, шурша тканями одежд. Чимин быстро переводил взгляд от одного к другому, пытаясь прочитать выражения их лиц, чтобы узнать мнение совета до того, как они его озвучат. Закончив короткое обсуждение те подозвали говорившего бету к себе и что-то передали на ухо – тот же поспешил вынести сообщённый ему вердикт: — Если мыслить примитивно, то всё верно. Жрец ощутит, что твой сын от первого, но не от второго супруга, и откажет в священном благословении на титул. На него нельзя повлиять, как тебе известно. А новость разлетится по всей империи в одночасье. — Мне посчастливилось обменяться парой слов со жрецом во время Священного Праздника Урожая, — воспротивился Чимин, заговорив чуть ли не одновременно с последними словами беты, почти что его перебивая, отчего вызвал волну негодования среди старейшин, которую невозмутимо проигнорировал: — И я задал ему несколько вопросов, на которые он любезно ответил. Из них я заключил, что жрец видит родство через успешную сцепку. — Так и есть, — подтвердил бета, подозрительно щурясь и пытаясь понять, к чему именно ведёт омега этим замечанием. — Но какое это имеет отношение к обсуждаемому вопросу?       Чимин победно поднял подбородок, на этот раз не сдерживая себя в усмешке, закинув ногу на ногу: — Что ж. У меня есть решение на этот счёт. Вам не стоит более беспокоиться.       Немыслимо!       Старейшины вновь возмутились высокому самомнению омеги — некоторые раздражённо хмурились, а другие неверяще хмыкали, дивясь заносчивости императора. Характера в нём – океан. Как он только не выплеснулся на берега рациональности за все эти годы? Чимин был потенциально опасен своим стержнем, твёрдостью с алмаз, который невозможно было прогнуть. Для правителя это была как и сила, так и уязвимость. Для его советников же – мучительная пытка и вечная словесная дуэль с монархом. Они никак не могли дождаться нового наследника, которого могли бы воспитать более гибким, послушным и податливым к их манипуляциям.       Однако нынешнему императору этого знать не стоило...       Главный оратор мудрецов выставил руку, попросив тишины, и, добившись желаемого, мягко переспросил, уже относясь к Чимину как к маленькому, глупому ребёнку: — Не соизволишь ли поделиться этим самым решением? Совету необходимо знать о твоих намерениях, Чимин, чтобы успешно помогать тебе в правлении.       Тот поджал губы, выдерживая паузу, а затем начал гладить подушечками пальцев плоскость стола, отводя взгляд: — Раз плодовитая сцепка — моя цель, то она осуществится. — Хм. Понятно, значит ты выберешь из двоих альф одног-… — Значит, — подчеркнул Чимин, намекая, что ещё не закончил, резко поднимая взгляд и сверля им присутствующих. — Она произойдёт с обоими моими супругами.       Старейшина озадаченно насупился, раскладывая услышанное по полочкам, после чего сочуственно улыбнулся, жалея бездумно влюблённое, но лишённое критичной оценки сердце: — К сожалению, две сцепки подряд не будут считаться за одну, зачавшей наслед–… — Одна. — Прошу прощения? — наклонился к императору бета, на этот раз усиленно хмурясь, шестерёнки в его голове с натугой заскрипели. — Одна сцепка. С обоими альфами. Два узла. Во мне. Так яснее? — продавил свою точку зрения Чимин, тоже подавшись телом к собеседнику. Исподлобья глядя на него снизу вверх, он вдруг сверкнул лукавой ухмылкой, позволяя себе колкую наглость: — Я могу пуститься в подробные разъяснения того, как собираюсь исполнить свою задумку, чтобы мои намерения и планы на этот счёт были кристально чисты для совета. Мне начать?       Собеседник омеги сглотнул, в поражении вздыхая: — …не стоит.       Через минуту Чимин уже стоял в дверях на выход из зала, бесконечные бормотания и переговоры за его спиной напоминали шелест листьев. Или шипение скользких змей. Таких, которые ловко и тихо ползают по укромным уголкам и проходам, засовывая мордочки туда, куда не стоит, но зато зная всё и обо всех. А ещё готовые смертельно укусить, если жертва окажется неугодна и достаточно слаба, чтобы послужить им аппетитным блюдом для богатой трапезы. Чимин прикрыл глаза, прокручивая у себя в голове эту встречу и оценивая, насколько был убедителен. Он старался держать себя в узде, однако вспыльчивость изредка просачивалась в его речи, что не могло пойти на пользу его задумке. Омега оправдал это длинным тяжёлым днём, переполненным пристальными взорами вельмож, которые взвешивали каждое его слово, тон и жест – он просто-напросто устал от контроля над собой перед пожирающей его взглядами публикой.       Да и оставаться сейчас в этих стенах не было никакого желания.       Омега собрался было вновь скрыть своё лицо головным платком, как к нему неожиданно обратились в последней попытке разоблачить, заставляя развернуться вполоборота: — Нам сообщили, что преступника, объявлённого виновным на недавнем суде, привели в темницы ещё до того, как был вынесен вердикт, — начал один из остроумных старейшин, но его подхватили и другие, высказываясь один за другим в веренице намёков: — Также до нас дошёл слух, что сегодня придворный лекарь готовил парализирующий настой... — ...который к тому же служит обезболивающим для умирающих, притупляя боль. — Твой оруженосец точил меч, но тренировочных боёв не было. — Пару часов назад тюремщикам дали щедрый отгул на полчаса, оставляя камеры без присмотра.       Чимин, опешив, вновь решил держать язык за зубами, ожидая целенаправленных вопросов, а не провокаций, с помощью которых старейшины пытались вытащить из него как можно больше эмоций. Те тоже догадались о том, что омегу не так легко раскусить, на этот раз спрашивая в лоб и не ходя вокруг да около: — Как ты собираешься объяснить свою месть народу?       Мёртвая тишина воцарилась в помещении, убивая любой шорох и звук. — Месть? — слабо улыбнулся Чимин одними лишь губами, но отчего-то казался до невозможного грустным, напряжённым до стиснутых челюстей и заострившейся линии подбородка. — Виновный в покушении на "золотых" воинов не выдержал публичного позора и решил доблестно принять смерть в заключении. Он воспользовался правом чести, и я предоставил ему возможность исполнить желаемое.       Невысказанная правда повисла в воздухе, однако всем и так всё стало ясно. — ...они погубят тебя, Чимин. Посмотри только, что ты делаешь ради них, — пробасил один из мудрецов, беспокойным взглядом рассматривая омегу и цыкая: — Не слишком ли большие жертвы?       Тот не согласился, клюнув на наживку, спеша оправдать Чонгука с Чоном: — Я не впервые убиваю безумцев, кто совершает преступления в попытках подобраться ко мне ближе. Грезя о моём теле. Близнецы здесь ни при чём. Дело во мне, — совсем тихо добавил Чимин, опуская взгляд и хмурясь до трагичных складок кожи меж бровями и уголками губ. — На них покушались из-за меня. Потому именно я и должен был разобраться со всем этим лично и лишить сумасшедшего жизни до того, как он смог бы решиться на что похуже. — Допустим. Но самому пачкать руки?.. — Это меньшее, что я мог сделать для тех, кто от любви именно ко мне потерял рассудок, — отрезал Чимин, спохватившись.       Не собираясь более ничего разъяснять, он резким движением накинул накидку на своё лицо, толкнув ладонью двери на выход. В желании поставить окончательную точку омега всё же бросил напоследок, покидая зал: — Я не мог, — он сглотнул. — Не мог его простить. Лишь пожалеть...       Это было его последнее слово.       Проблеск от факелов в коридорах дворца быстро истончился сквозь зазор закрывающейся двери и исчез, вновь погружая зал совета во тьму. Этот тёплый, словно осязаемый свет горящего огня был полной противоположностью лунному – холодному и призрачному. Тот мерцающим светилом царил в ночи и ласкал через окно заснувших на постели императора Чонгука и Чона – они были первым, что увидел Чимин, когда вернулся в свои покои, уставший и мрачный, направляющийся в спальню в надежде наконец-то обрести покой. Омега застыл у порога, опираясь о стену ладонью и удивлённо рассматривая переплетённые между собой голые конечности альф. Те свернулись в клубок, крепко обнимаясь и засунув колено между ног друг друга: Чон мирно сопел в ключицу Чонгука, пока тот носом зарылся в его макушку и дышал его запахом, почти что неслышно похрапывая.       Идиллия.       Любуясь трогающей сердце картиной, Чимин в какой-то момент очнулся и нахмурился, вновь впадая в нерадостные раздумья. Качнув головой – так, словно он не достоин наблюдать за кем-то настолько прекрасным и невинным, как его близнецы – он бесшумно направился к арочному окну напротив них. Грузно облокотившись на подставочную плиту подоконника, омега стеклянным взглядом уставился в пустынную даль, простирающуюся за границами столицы – с высоты его дворцовой башни он мог видеть со всех ракурсов огни большого города, однако предпочёл тишину и безлюдность промозглых в ночи степей с обратной стороны палаца. Безразличные миллионы звёзд в небесной бездне смотрели на него и молчали, лишь освещая скорбное лицо, лёгкие порывы ветра пробегались по его волосам, играясь с ними, но быстро отпуская – император не был настроен на забавы.       Чимин искал ответы.       Когда придёт конец его наказанию? Скольких ещё он должен казнить?       Одержимые альфы, которые ведутся лишь на аромат правящего омеги, не зная о нём больше ничего, чтобы искренне влюбиться – даже внешности... настанет ли конец их числу? Чимин помнил каждый не от мира сего взгляд своих воздыхателей, в котором не было ничего разумного и сознательного – лишь похотливая жажда и устрашающая помешанность, основанная на инстинкте "хочу" и "моё". Помнил, как те тянули к нему руки, как просили о невозможном, не осознавая того, что в их тело, как в масло, уже входил родовой императорский меч, прекращая их мучения от неразделённой любви, ради которой они были готовы обманывать, красть, подставлять других и убивать. Чимин сбился со счёта числа альф, что разоблачал в маниакальных порывах, вовремя отдавая их страже на присмотр, а затем лично нанося визит в их камеры. Первый и окончательный. Сначала омега лелеял надежду, что те образумятся – поймут, до чего довела их кошмарная страсть. Каждый раз он давал им последний шанс, верил в то, что можно обратить последствия его колдующих феромонов вспять и достучаться до трезвого ума.       И с каждым разом его надежда откалывалась по куску, падая и разбиваясь на осколки.       Истина пришла к нему с опозданием: спасти их было нельзя.       Лишь облегчить мучения.       Чимин не мог себе и представить кого-либо иного, кроме себя, кто мог бы выполнить эту грязную работу. Только он имел право и был обязан умертвить ополоумевших обожателей, приняв на себя всю ответственность влияния императорских феромонов на слабых жертв. В первое своё убийство он не сдержал слёз, прорвавшихся струями на округлые щёки. Во второе лишь заслезились глаза, краснея. На пятом Чимин научился сдерживать себя и сухо заканчивать начатое, срываясь в рыдания уже после, в одиночестве своих покоев. Он в искусстве овладел своими эмоциями лишь на десятой казни, впервые поборов глаза на мокром месте и стойко выдержав вид умирающего поклонника. Тогда омега по-настоящему и повзрослел, приобретая характер, силу воли, каплю чёрствости, когда та была необходима для правления. Несмотря на то, что творили его феромоны с людьми, он понял цену себе, не позволяя ей рухнуть вниз из-за ошибок других. Чимин – омега-император, под началом которого находятся тысячи. Такие мелочи, как зазнавшиеся кобели, не могли пошатнуть его уверенность в себе. Однако жалость к до безумия влюблённым альфам всё так же охватывала его, пусть меньше, чем раньше, но всё равно раня сердце и оставляя там крохотные шрамы-напоминания:       Это он был виновен в чужих страданиях. Он был их причиной. Если бы не он, они бы не лишились жизни.       Правда, которую необходимо было принять и смириться.       Чимин обладал и тёмной стороной императорской крови, и этого не изменишь.       Омега вздохнул, медленно вытаскивая короткими пальцами бриллиантовые пуговицы из петелек на груди, вскоре одним движением скинув с себя галабею белым пятном растекаться по полу и сверкать от изыска драгоценных камней под сиянием месяца. Обнажённый и ладный, он отошёл от окон, чтобы подобрать с кушетки рядом свой однотонный красный шёлковый халат, набрасывая его себе на плечи и лениво завязывая свободный пояс, который особо и не стягивал подолы накидки, вызывающе повиснув на бёдрах. Чимин плавно уложил пряди чёлки назад, пальцами расчёсывая волосы, а затем вдруг опустил эту самую ладонь и уставился на неё. Несколько часов назад она держала эфес меча, которым он умертвил преступника, позарившегося на жизнь его близнецов. Крови было немного, но омега всё равно чувствовал себя грязным. Закрыв глаза, Чимин успокоил участившееся дыхание, а затем в спешке подошёл к кровати в поисках утешения. Он остановился у её края, скользя мечтательным взглядом по фигурам альф, распластавшихся на ней. Как же он скучал... Его умиротворённые до этого глаза, полные мягкости, неожиданно приобрели томную дымку, только омега с усмешкой вскинул брови, заметив белёсые разводы на ткани его постели.       Так-так...       Что это тут у нас?       Похоже, проказливые близнецы зря времени не теряли в его отсутствие.       Чимин с растущей лисьей ухмылкой наклонился ниже, чтобы подтвердить догадки, коленом упираясь в пружинистое ложе, края его халата подёрнулись ввысь. Он вдохнул носом воздух и победно ощутил свой запах, прочно зацепившийся за альф и кутающий их во сне. Его флюиды были везде, на каждом сантиметре их тел, куда бы он ни повёл носом, что наталкивало на мысль: похоже, братья ворочались на его кровати и тёрлись об неё, пока полностью не пропитались омежьим ароматом, в пресыщении заснув. Казалось, такой жест с их стороны был ещё более интимным, чем показательное клеймо – метка на шее. И определённо более диким, разнузданным, бесстыдным. Чимин прерывисто выдохнул, вмиг забывая обо всех своих тревогах и обязанностях, росток возбуждения внутри пробился наружу и распустился, вводя омегу в краску цветения. Кому нужно самобичевание, когда есть занятия куда интереснее?       Нет, он не может...       Или может?..       Близнецы видят седьмой сон. Они не подозревают о том, что происходит рядом с ними, на расстоянии вытянутой руки. И это как никогда подначивало Чимина, разжигало огонёк дерзновинки. Чон и Чонгук не постеснялись использовать его запах, чтобы впасть в негу, так почему он не может сделать то же самое? Омега скользнул ладонью по животу, откидывая в сторону подол халата, который и так особо ничего не прикрывал. Чимин поставил второе колено на кровать, возвышаясь над лежащими альфами, пожирая их взглядами. Он разомкнул губы, выгибаясь, пальцы одной руки кружили у паха, оттягивая предсказуемое, пока пальцы другой были заведены за спину. Они ловили капли сочащейся смазки, собирающиеся под ягодицами на мошонке влажными дорожками. Как же долго у него никого не было: он потёк за считанные секунды, влечение как никогда ударило в голову. Чимин основательно провёл фалангами по промежности между ягодицами, надавливая подушечками на вход в своё тело, едва сумев проглотить грудной стон.       Нет.       Как бы ему ни хотелось – он не мог ублажить себя. Только не после того, как больше трёх месяцев готовил своё тело для альф, чтобы вновь ощутить прелесть первого с ними раза. Одна слабость – и все эти дни железной выдержки теряли свою ценность, как и смысл. Закусив губу, Чимин коротко помастурбировал себе и довёл до слабого, почти что ничего не значащего оргазма. Его феромоны гневно метались, требуя большего, отчего омеге пришлось их жёстко приструнить, раздражаясь. Так и оставшись ни с чем, он, недовольный, в отместку рухнул между близнецами, с удобством располагаясь в их тепле, нагло двигая бёдрами, чтобы расчистить себе место и ярко выразить неудовлетворение их сном, а не помощью. Чон сонно замычал и заворочался, переворачиваясь набок и тут же окольцовывая талию омеги руками, собственнически притянув его к себе, в то время как Чонгук вместо своего брата уткнулся в грудную клетку Чимина. Пуская на неё слюни, он задевал губами сосок омеги, время от времени прихватывая его на рефлексах и посасывая.       Чимин в полусмешке закрыл глаза и отдался на милость Морфею.       Не имело значения ничего – только они трое.