Последние ангелы

      Я проснулся. В бараке стало пустовато и прохладно, пыль выветрилась. Все вещи уже вывезли, затащили новые постели. Всё готово к прибытию пополнения.       Интересно, когда оно прибудет? Сколько человек к нам присоединится, и на каких самолётах?       Я выглянул в окно, на затянутые облаками небеса. Промозглое и неприветливое утро, типичная для Регании погода. Ночью опять был ледяной дождь, так что теперь всё покрыто морозной мглой утреннего тумана.       Я вышел из барака, стараясь не думать о том, что меня ждёт на аэродроме. Вокруг было тихо, только время от времени доносился вой ветра, который гнал кучерявые тучи по небу. Светло-серые здания аэродрома казались совсем пустыми и заброшенными, словно бы их оставили давным-давно. Удивительно, как пропажа пилотов повлияла на жизнь огромной экосистемы военной базы. Мой взгляд привлекло тёмное пятно в дальнем углу аэродрома. Вчерашний бомбер, оттянутый подальше от взлётной полосы, выглядел совсем непривлекательно, словно это был огромный мертвый монстр, ждущий своей судьбы на свалке. Я чувствовал, что в чём-то понимаю его. Отслужив многие годы самоотверженной службы, он отдал всего себя ради выполнения своей задачи, и теперь его ждали лишь свалка и забвение.       В зданиях вокруг меня никого не было, но я чувствовал, что что-то не так. Мне казалось, будто кто-то присматривал за мной. Я повернулся, но никого не увидел. Мой взгляд вернулся к бомберу, и я вдруг осознал, что мой С-17 пропал. Я замер, чувствуя, как бросает в дрожь от напряжения. Где он? Что произошло? Где мой, мать его, самолёт?       Вокруг действительно не было ни души. Мой ангар стоял пустой и открытый. Место, где я вчера оставил самолёт — тоже пустое.       Нужно было найти ответы, но сначала следовало хотя бы понять, что творится на этом аэродроме и куда все подевались. Я спешно прошёлся вдоль ангаров. Все они стояли пустые. Ни самолётов (впрочем, откуда им взяться), ни техников. В дальнем ангаре стоял, накрытый брезентом, резервный Р-3.       Я вышел из последнего ангара и убедился, что в лётной зоне моим самолётом и не пахло. Я был в шоке, ведь ещё вчера я летел на нём. Он был тяжело повреждён, и точно не мог улететь отсюда. Да и на слом его не забрали. В таком случае, забрали бы и остов бомбера, но вон он, стоит, ржавеет в дальнем углу. Я начал беспокоиться и решил обойти задний двор ангаров, но мой поиск не увенчался успехом. Я понимал, что мне нужно искать помощь у техников. Если кто и знает, куда делся С-17, то это те, на кого я его оставил.       По пути к административным зданиям я увидел зенитные установки и нескольких солдат, потирающих плечи на морозе. Я был рад увидеть хоть каких-то людей, но зенитчики явно были не теми, кто мог мне помочь. Это стопроцентно утренняя смена, так что они вряд ли знают что-то о произошедшем ночью. Я растерянно оглядывался вокруг, но не видел ничего, что могло бы помочь мне в поисках самолёта.       На серо-зелёном унылом пейзаже аэродрома внезапно возникло оранжевое пятно — человек в униформе техника вышел со склада направился в сторону столовой, отряхивая руки о широкие штанины. Я спешно подбежал к нему. Наконец-то на мои вопросы ответят.       Я чувствовал, как теснит в груди от беспокойства. А вдруг он не подлежит ремонту? Может, его уже разобрали?       — Здравствуй. Слушай, где С-17, который тут вчера стоял? — наконец-то догнал я техника, который рассеянно обернулся на меня.       Парень выглядел усталым и забитым, его лицо было несколько невыразительным, но простым и ладным. Рыжие волосы обрамляли криво посаженную шапку, а лицо пестрило благодаря веснушкам, которые украшали его щеки и нос. Он был одет в оранжевую техническую униформу, которая казалась ему немного великоватой, и поэтому он закатал рукава и штанины. Пояс был затянут туго, а карманы были протёрты и обносились от того, что он всегда носил с собой множество инструментов. Он выглядел как человек, который проводит большую часть своего времени на работе. И сегодняшняя ночь явно не была исключением.       Секунд десять он собирался с мыслями и соображал, после чего усталым голосом с лёгкой хрипотцой выдал:       — А, та рухлядь? — он кинул взгляд в сторону ангара, у которого вчера стоял С-17.       Мне уже не нравилось, куда этот разговор идёт.       — Да, она самая. Так что с той рухлядью?       — Полночи с паскудой этой копошились, — парень сразу оживился, — да так, что будь здоров. Уж не знаю, кто его так угробил, но выглядел он так, словно его половина имперских ВВС сраной Дарии расстреливали добрых часа полтора, — он поправил съехавшую шапку и зевнул. — Там не получится просто заменить детали и законопатить дырки. Каркас в хлам, в полёте развалится. Мы его сдали на реконструкцию. В конструкторском бюро Бристона дали добро на обновление этой машинки.       Ну хоть не на свалку. Получается, у меня отпуск?       — Ладно, спасибо. Иди, завтракай, — махнул я рукой служивому.       — А вы его пилот? — спросил он.       — Ну да.       — Тот самый Ригер «Жнец» Джилл?       Я поморщился. Обычно моя кличка вызывала у меня лёгкую гордость, но в этот раз почему-то только неловкость.       — Да, это я.       — Вау! Я всегда хотел вас повидать!!! Подождите, так та рухлядь…       — Верно, мой самолёт, — иронично ответил я.       — Ох, извините пожалуйста! Меня только недавно перевели, я не знал…              — Да ладно, расслабься.       — Меня, кстати, Мэс зовут! Мэс Гортнич!       — Приятно, — я пожал его на удивление, грубую и сильную, руку.       — Мне тоже, мистер Джилл!       Было непривычно общаться посреди военной базы гражданским говором, без званий и всего прочего.       — Ладно, — улыбнулся я, — вольно. Мне ещё нужно кое-что сделать.       — Так точно, сэр. Рад служить! — попытался изобразить военный ответ техник, после чего спешно поковылял к столовой.       Я подумывал было отправиться за ним, но аппетит пока не пробудился, так что вместо этого я направился к маленькому скверу, что находился между зданием администрации и корпусом радиосвязи, чувствуя лёгкое облегчение после выяснения судьбы моего самолёта. Впрочем, ощущение беспокойства всё ещё не отпускало. Я думал о том, что мой самолёт вполне могли перепаять или даже испортить во время реконструкции, ещё и до такой степени, что я перестану его узнавать. В конце концов, ничего кроме этого самолёта у меня в жизни нет.

***

      Я ушёл из дома.       Отец ещё долго орал что-то вслед, но мне было уже плевать.       Я ушёл.       Пусть сам веселится со своей новообретенной репутацией. Меня он в свои игры не втянет. Не нужны мне ни карьера в Корпорации, ни высокий пост, ни деньги, которыми он грезит без устали.       Мне нужно только небо.       Свою долю я, разумеется, взял. Он хотел утаить, что у меня есть свой заработок за эту его чёртову авантюру, но я не дурак. Часть пришлось, конечно, отдать юристу, который помог пятнадцатилетнему подростку отсудить у отца гору денег, но даже так лучше, чем никак. Всё, что мне нужно было теперь, так это осуществить свою мечту.       И поэтому я ушёл.       Не только от отца. Не только из дома. От всего, что было в моей жизни раньше. Даже от самого себя.       Когда нет ничего позади, куда легче идти вперёд.       В итоге, я снял небольшую квартиру в живописном пригороде и устроился в летную школу, твёрдо решив, что хочу стать пилотом. Усердно учась, я за полгода успешно получил сертификат за теоретическую часть и готовился к практическому экзамену. Благо, полученных денег хватало на всё необходимое.       Когда я впервые пришел на аэродром, мое внимание привлёк вовсе не тренировочный Р-2, который уже подготовили для меня и прочих учеников, а массивный трехмоторный штурмовик, стоявший неподалеку. Его тугой корпус, состоящий из толстых бронированных пластин, казался несокрушимым и могучим, внушал мне ощущение спокойствия и надёжности. Он заметно выделялся на фоне легких алюминиевых корпусов Р-2, которые поблескивали на солнце.       Это был тот самый С-17 — самолет, который даже на то время уже считался устаревшим и почти музейным экспонатом. Но он всегда оставался впечатляющим зрелищем для всех, кто видел его на земле или в небе. И передо мной стоял не какой-нибудь С-17. Это был самолёт, который обязан стать моим. Я это понял уже тогда. Я выбрал его, а он меня.       В то время, когда первое десятилетие войны было в самом разгаре, ВВС Корпорации переживали не лучшие свои времена. Всякий самолет, который мог летать и носить на себе оружие, использовался в военных целях. И даже тогда С-17 считались слишком тяжелыми и неповоротливыми, при этом подвергая пилотов огромным нагрузкам. Мало того, их броня, единственное их преимущество, всё равно не давала должной защиты от мощных орудий Магистрата. Лишь единицы пилотов на всю Реганию могли на высоком уровне управляться с нерасторопным С-17.       Но я был очарован этим стальным гигантом с первого взгляда. Когда я завершил тренировки, выяснилось, что этот самолет собирались отправить на металлолом. Я принял непростое решение и выкупил его за остаток своих сбережений. И хотя я знал, что он не является лучшим выбором для пилотирования, я был уверен, что смогу добиться успеха на этом мощном и необычном самолете. Я решил связать свою судьбу с ним. И пусть с тех пор прошло уже восемь лет, я нисколько не пожалел о своём решении. С квартирки пришлось съехать, и на следующие пару лет, кабина С-17 стала моим домом. Как оказалось, будучи гражданским пилотом, которого не забирают в армию, можно очень хорошо зарабатывать на авиаперевозках. Так я и проживал до того самого дня…

***

      Я уселся на скамейку в сквере, оглядывая опустевший аэродром. Вокруг меня только бесконечные ангары и взлётные поля, да развалины оставленных зданий — следы частых бомбардировок прошлого. Слышен только шум ветра, гудение вращавшихся туда-сюда зенитных установок и шипение радио где-то за окнами штаба.       Но даже в этой тишине я ощущал свою внутреннюю волну беспокойства. Я пытался собраться с мыслями, но ощущение тревоги не уходило. Я просто сидел, задумчиво глядя на бомбер в дальнем углу аэродрома и думая о том, что может случиться с моим самолётом.       — Джилл! Вот ты где. — Майор Килик вышел из здания штаба и направился ко мне.       Как обычно. Умудряется выговаривать мою фамилию едва ли не через «э».       — Доброе утро, сэр! — встал я.       — Держи, сегодняшняя полётка, — он, пожёвывая нераскуренную сигарету, протянул мне небольшую папку. — Нужно провести разведку на южной окраине Разлома. Все детали внутри, и…       — Но ведь мой самолёт сейчас на ремонте, сэр.       — Возьмёшь Р-3, ничего страшного.       Я покосился на стоявший в ангаре неподалёку Р-3. Тот словно бы злорадно улыбался мне своим дурацким изгибом неуютно тесной кабины. «Удачи выжить», — насмешливо говорил его оскал.       — Да ладно тебе, Джилл, просто слетаешь туда и обратно. Не нужно ни с кем воевать. Кроме тебя всё равно некого отправлять, и ещё неделю некого будет.       Ага, значит новые пилоты прибудут через неделю. Запомним.       — Знаю, не твой профиль, — Килик как всегда, балансировал между командирской строгостью и расшаркиванием передо мной. — Давай так, слетаешь на разведку — и до прибытия пилотов дам увольнение. Сходишь в город, развеешься.       Не будь я легендарным Жнецом и единственной причиной, почему нашей части продолжают выделять финансирование, общался бы он со мной так сговорчиво? Глупый вопрос, конечно же нет.       — Ладно, будет сделано, — вздохнул я, поморщившись от надвинувшегося на меня табачного облака.       Ненавижу курево.       Он довольно кивнул и ушёл, а я бросил первый взгляд на полётку.       Маршрут был довольно простой, но длинноватый. Придётся установить дополнительный бак. Нужно будет вылететь за границу Регании, пролететь какое-то расстояние вдоль стен плато, за пределами зоны действия дарийских радаров, пролететь вдоль границы Разлома, заскочить на территорию Дарии, где надо подтвердить появление новой военной базы и сделать пару фото, а затем — вернуться обратно на большой высоте, прямо через линию фронта. Подвижный и манёвренный Р-3 хорошо справится с такой задачей. Мне конечно непривычно заниматься разведкой, я больше по части штурмовых операций, но ради увольнения можно и слетать. Тем более, у нас нет пилотов именно по моей вине.       Вылет был назначен на завтрашний рассвет, так что времени хватало. Я сходил в медпункт и заново сменил повязку. В этот раз посыпал почти затянувшуюся рану порошком из крил-камня перед наложением бинтов. Исцеляющие свойства этого минерала были по-настоящему чудесными. Затем сходил в уже опустевшую столовую, перекусив горячим супом и консервами. Прихватил пару наборов сухпайка в полёт.       Времени оставалось ещё предостаточно, едва перевалило за полдень. Нужно было ещё посмотреть, как идёт подготовка Р-3, на котором мне предстоит лететь, но судя по тому, что я видел, стоя у столовой, его ещё даже не начинали готовить, так что я пошёл посмотреть на бомбера, который как раз был неподалёку от здания столовой.       Вот и он. Избитый и брошенный бомбер, F-92, «Каренстон», бортовой номер А-семь. Оставлен наедине со своей участью. Он выглядит как труп монстра, мёртвый и гниющий, забытый падальщиками и оставленный на произвол судьбы. Его могучий стальной корпус продырявлен тысячами снарядов и осколков, которые в итоге стали ему гибелью. Пусть этот хищник и сумел сбежать в логово, полученные им раны оказались смертельными. Ржавчина пропитала его металлическую поверхность, словно гниль, въедающаяся в труп. Левое крыло уже заметно отвисало вниз, едва не касаясь своим кончиком земли. Трап был спущен, чем я не преминул воспользоваться.       Я забрался внутрь бомбера и осмотрел некогда могучие трубы двигательных коммуникаций и нагнетательные турбины, паутиной тянувшиеся вдоль фюзеляжа. Они были тяжело повреждены и сломаны во многих местах. Удивительно, что он мог лететь с такими-то повреждениями. Здесь уже не осталось ничего, что было бы способно оживить этого мертвого монстра. Я прошёлся по корпусу бомбера и увидел, что он был разобран едва ли не до основания. Двигатели и всё оборудование сняты, оставив лишь пустой металлический каркас. Разрушенные пулемётные гнёзда выглядят как зияющие боевые раны, через которые проникает солнечный свет, а заваленный гильзами пол кажется безжизненной землей, по которой уже не будет ступать нога человека.       Брошенный бомбер, как очередной памятник этой кровожадной войне, вновь напомнил мне недавнюю адскую миссию. Снующие всюду «стрелы», успевший закрыться в свой купол «Архей», сносящий наши самолёты один за другим, и пылающие бомберы, отчаянно пытающиеся прорваться к своей цели — огромному снарядному заводу, огни которого маячили на горизонте. И разумеется, густые роскошные джунгли внизу. Цветущая природа Дарии, яркий контраст голым скалам и редким низеньким рощам Регании.       Я оторвался от воспоминаний и вышел наружу. Техники уже выкатили резервный Р-3 из ангара и вовсю возились с его снаряжением. Я оставил ржавеющего гиганта в одиночестве его последнего пристанища и направился к ним. Напоминающий обрубленную сигару с крыльями, Р-3 был одномоторным пропеллерным самолётом с овальной кабиной. Он был достаточно тихоходный и очень манёвренный. Скорость, конечно, оставляла желать лучшего, зато маломощный двигатель позволял находиться в воздухе очень долго, издавая при этом минимум шума. Широкие тонкие крылья превосходно маневрировали в воздухе и редко ловили снаряды. Вооружали Р-3 по-разному, так как использовались они для всего подряд. Были и «истребительные» модификации с шестью пулемётами вдоль носа, были и «штурмовики» с ракетами, и «бомбардировщики» с бомбами под крыльями. Ввиду своей дешевизны и массовости, Р-3 заменяли большинство ролей в ВВС Корпорации, кроме, разве что, могучих бомберов, способных тащить на себе много тонн взрывчатки. Всё равно, аппараты Магистрата превосходили всё, что Регания могла себе позволить, так что количество быстро возобладало над качеством. Нашим единственным преимуществом была массовость производства, и это преимущество реализовывалось по полной. Р-3 — лучший тому пример.       Стоявшая передо мной версия относилась скорее к разведывательным. На нём стоял лишь один пулемёт с минимумом боезапаса — для уменьшения массы машины. Двигатель был снабжён глушителем шума, а вся задняя часть занята дополнительным топливным баком, благодаря которому тихоходный самолёт мог облететь оба плато два раза подряд, прежде чем его запасы иссякнут. А ещё — горел, словно чёртов факел от любого критического попадания. Бронёй от него, разумеется, даже не пахло, сплошная фольга.       Я, с головой, засунутой в кабину, осматривал каждую деталь самолета, чтобы удостовериться, что всё в порядке. Было важно проверить каждую мелочь и не пропустить никаких дефектов. Пэтому я тщательно осмотрел и ощупал каждый шов, каждую гайку и болт в креплении этой чёртовой кабины, чтобы убедиться, что всё крепко и надёжно. Не дай бог, эта дрянь отвалится или начнёт шататься посреди полёта.       Я открыл крышку топливного бака и проверил уровень топлива. Полный. Запасной тоже доверху, по крышку. После этого проверил закрылки, убедившись, что они работают исправно и свободно двигаются. Р-3 были довольно неуклюжими при посадке и могли внезапно развалиться при слишком сильном толчке, поэтому работа закрылок во время посадки была необходима. Наконец, я осмотрел и проверил каждый инструмент и прибор в кабине. Каждый раз, когда я занимался подготовкой к вылету, я чувствовал себя напряжённым и сосредоточенным, но в этот раз моя ответственность была вдвойне выше. В конце концов, завтра я буду лететь не на своём родном С-17, а на этой рухляди.       Затем я закрыл крышки двигательного и топливного отсеков, вернулся в кабину и приступил к последним приготовлениям. Два пакета с сухпайком перекочевали под кресло, рядом упокоился небольшой автомат и подсумок с парой магазинов — обязательный атрибут любого пилота, который вылетал на территорию Разлома. В случае падения на территорию Разлома главным приоритетом становилось выживание. Пилотам нужно было любой ценой выбраться на контролируемую Корпорацией территорию, откуда они смогут вернуться на аэродром. Самолётов можно построить сколько угодно, а вот опытных пилотов было мало.       Остаток дня я провёл в дальнем углу столовой, тщательно изучая ориентиры и маршрут полётки. Нужно было ещё выяснить, как Р-3 покажет себя в воздушных потоках за пределами Регании. Во время миссий сопровождения они редко покидали территорию нашего плато и Разлома, по причине низкого запаса топлива и опасных ветров за пределами плато. Бомберам-то было безразлично, они слишком массивные и прочные, чтобы переживать из-за ветра, а вот весящий меньше тонны Р-3 сильно рисковал, вылетая на высоту шести с лишним километров над пустошами, навстречу ветрам, несущимся вверх по отвесной стене плато Регании. Иногда для сопровождения использовались дефицитные С-22, но они были очень редкими гостями и хранились как зеница ока для самых ответственных операций.       Мне нужно будет пролететь Альберон по окраине, после чего летя вдоль окраинного хребта на юге, пролететь мимо руин Тарека и вылететь за пределы Регании. Затем я опущусь ниже уровня плато и пролечу вдоль его стены к Разлому, а оттуда — прямиком к территории Дарии. Радары, неважно, магические они или электрические, не могут видеть сквозь толщу скалы, поэтому меня заметят только когда я взлечу над Дарией. Новая точка, которую мне нужно осмотреть и сфотографировать, находится в пяти километрах от точки, где я залечу на территорию Дарии. ПВО там немного, и высок шанс, что они не успеют среагировать. Против меня, конечно, играет необходимость лететь днём. Впрочем, ночь дариям с их колдовством — не очень-то и помеха, а вот мой фотоаппарат ничего не запечатлит в потёмках. Потом — дорога обратно. Уже наверняка под обстрелом. Придётся набирать высоту, что довольно опасно. Плюс Р-3 делает это довольно медленно. Если пошлют за мной «стрелу» — придётся туго. Дальше только пролёт над Разломом — и я снова на Регании. Ладно, справимся.       Когда наступил вечер, я ещё раз перепроверил самолёт. Бомбер уже куда-то отбуксировали. О его присутствии напоминала только смятая трава и пятна масла, поблёскивающие на траве в лучах закатного солнца. Теперь стоявший рядом Р-3 был единственным самолётом на весь аэродром. Необычное чувство.       Я посмотрел в безоблачное, стремительно темнеющее, небо. Вдохнул свежий ночной воздух. Теперь оставалось только настроиться на завтрашний вылет. Хотя мне вообще не придётся сражаться, если всё пойдёт по плану, этот вылет вызывал у меня куда больше тревоги, чем любая, даже самая опасная, боевая миссия на моём С-17. Я бросил последний взгляд на уже загнанный в ангар Р-3. Интересно, он разделяет моё волнение? Есть ли вообще у этих железок душа? Если я полечу на нём, буду ли я легендарным Жнецом, или же просто очередным смертником на алюминиевой посудине массового производства? Что вообще делает меня Жнецом? Навыки пилотирования? Или же редкий самолёт? Или и то, и другое, но лишь в совокупности? И почему я так цепляюсь за этот негласный титул? Словно бы это единственное моё весомое достижение. Символ признания меня окружающими. Ради чего я живу? Чтобы сбивать самолёты Магистрата и выполнять приказы, получаемые по радио? Если война кончится, что я буду делать?       Дверь барака открылась с тихим скрипом. Все постели уже убраны, никакого следа личных вещей не осталось. Последние письма и всё имущество бывших владельцев этой казармы уже разъехались по всей Регании. В дома, которые сейчас наверняка полны плача и горя. По крайней мере, эти письма достигли своих адресатов. А я, единственный, кто ни разу никому не писал, стою тут. Живой. Единственный, кому некуда возвращаться, и смерть которого оплакивать некому. Единственный, у кого нет будущего. Но выжил именно я. А выживу ли завтра? Если вверю свою судьбу не родному С-17, а незнакомому и новому мне самолёту?       Ночь прошла беспокойно. Мне редко снятся нормальные сны, но в этот раз мне не снилось вообще ничего. Я вовсе не был уверен, что заснул — настолько много и долго ворочался из стороны в сторону, одолеваемый сомнениями и тревогами. Впрочем, судя по тому, что с утра я, пусть и мрачный донельзя, ощущал себя относительно нормально, видимо, какое-то время мне всё же удалось поспать.       Самолёт уже стоял на взлётной площадке. Рядом — парочка инженеров и сонный Килик.       Я отсалютовал майору.       — Ну что, готов?       — Да, сэр.       — Полётку выучил?       — Лучше алфавита, сэр.       — Годится, — он улыбнулся, — лица на тебе, конечно, нет, но чувство юмора, вроде-бы, на месте.       Я забрался в кабину, так и источающую холод всеми своими деталями после суровой реганийской ночи. Окна моментально начали запотевать, но стоило мне включить движок, как они начали проясняться под напором мощной струи тёплого воздуха, поступавшего из двигательного отсека через вентиляцию.       — Доброе утро, четыре-семнадцать, — голос Лорен из радио. Или всё же её зовут Кристина? Чёрт, не помню. Да и подарок ей забыл принести.       — Доброе утро, база. Слышу хорошо.       — Прекрасно, начнём предполётную проверку.       Несколько рутинных вопросов-ответов. Проверили закрылки, частоту двигателя, подачу топлива, индикаторы всех приборов. Затем голос генерала:       — Хорошо, сынок. На взлёт добро. Удачной охоты, и возвращайся с хорошими фотографиями.       Мотор взревел — и самолёт медленно покатился по взлётной полосе, постепенно набирая скорость. Он словно бы преследовал свою тень, которая стремительно бежала перед ним, отбрасываемая восходившим у меня за спиной солнцем. Р-3 взлетали быстро, но долго разгонялись, так что от земли мне удалось оторваться только на отметке девяноста метров. Немного дальше, чем на более тяжёлом, но и куда более мощном, С-17. Меня прижало к креслу, пока взлетевший Р-3 стремительно ускорялся в воздухе. По крайней мере, — подумал я, — гильзы не будут болтаться по полу.       Завершив взлёт, я направил самолёт на юг, над каменистыми равнинами Регании. Лишь спустя пару часов пейзаж сменился. Теперь внизу проплывало затянутое чёрным дымом огромное пятно. Альберон, столица Регании. Город машин, заводов, бензина и железобетона. От нещадного дыма сотен фабрик самого города почти не было видно, да и никакого желания залетать в это чёрное месиво у меня не было, так что я взял курс на обход, оставляя город к западу от себя. Зажатый в неглубоком ущелье, проходящем через всю Реганию, Альберон пострадал меньше других во время Бедствия, но даже в нём не все следы катастрофы успели стереться за прошедшие годы. На окраине всё ещё виднелись горы обломков разрушенных зданий, свезённые со всего города во время ремонта. Ужасная катастрофа забрала жизни сотен тысяч аридов, но Регания выстояла. И будет стоять дальше, чего бы там себе магистратские колдуны не планировали.       Длинный полёт удалось скрасить, съев один из сухпайков. Второй планировалось умять на обратной дороге. После нескольких минут полёта над скалистой местностью, поросшей редким кустарником, я пролетел над небольшой рощей и увидел впереди развалины Тарека — раньше большого торгового города, в котором и находился въезд в спиральный тоннель, опоясывавший всё плато Регании, аж до поверхности. Я бывал там в детстве пару раз, ещё до бедствия. Тарек запомнился мне как яркое и приветливое место. Густой, душистый, свежий ветер, постоянно задуваемый снизу, сметал удушливый заводской смог. С широких терасс открывался удивительный вид на равнины, простиравшиеся под Реганией. От окраинных холмов — и до моря, сверкавшего золотом в лучах солнца. Прекрасный город. А теперь — небольшая полоска расколотого бетона, отдалённо напоминающего очертания зданий. Девяносто процентов города сгинули вместе с огромным куском плато, отколовшимся во время Бедствия. Остались лишь пригороды, разрушенные до основания.       — База, приём, пролетаю точку четыре-один. Сейчас связь пропадёт.       — Принято, удачного полёта, — ответила мне дежурная.       Я потянул штурвал. Нос самолёта нырнул вниз, — куда резче, чем хотелось бы, — совсем не похоже на гладкие движения С-17, словно бы плававшего в воздухе. Пара мгновений — и самолёт пронёсся за край плато, оказавшись ниже его поверхности. Отсюда виднелись следы бедствия, масштабного оползня — огромная насыпь, опоясывавшая Реганию по всей её окружности. Высотой в несколько сотен метров и шириной в километры, она давала отличное представление о том, как триллионы тонн камня обрушились в одно мгновение, став могилой для сотен тысяч человек. Тут и там, повсюду виднелись воронки — следы снарядов и взрывов. В первые годы войны дариям пришло в голову собирать крил-камень из завалов, с отколовшейся породы, но наши бомбардировщики быстро объяснили им бесполезность такой затеи. После нескольких разбомбленных экспедиций с горнодобывающим оборудованием, они бросили идеи массовой добычи, хотя тут и там то и дело обнаруживались отдельные грузовики, занимавшиеся незаконной добычей крил-камня. Сегодня ни одного не было.       Теперь я летел вдоль стены плато, на высоте около четырёх километров над поверхностью пустошей, и на километр ниже плато Регании. Впереди широченной стеной вздымалось плато Дарии, чуть более высокое, чем Регания, но более низкое внутри. Вогнутое, словно чаша. До Дарии было ещё около шестидесяти километров. Между ними, примерно на одном уровне со мной — выемка Разлома. Страшно даже представить, какой катаклизм его образовал. Над ним вился дым. Видимо, одна из сторон опять предприняла попытку атаковать вторую, так что тысячи артиллерийских пушек нагнали дыму, устроив очередной оркестр смерти над изрытым окопами и воронками Разломом.       Потоки восходящего ветра трепали маленький самолёт из стороны в сторону, заставляя постоянно сражаться со штурвалом в попытках выровнять курс. Неосторожное движение или невнимательная реакция на очередной порыв ветра легко могли привести к тому, что Р-3 просто расшибётся о стену. Спустя пятнадцать минут, отвесная гранитная стена плато Регании сменилась более рассыпчастой и пёстрой породой Разлома. Я опустил самолёт ещё немного ниже, чтобы не попадаться на глаза кому-либо в Разломе. До плато Дарии было уже рукой подать.       Когда я добрался до точки, с которой мне предстояло взлететь вверх, на плато Дарии, уже стоял яркий полдень. Я развернул Р-3 почти вертикально вверх, стремительно взлетая на потоках восходящего ветра. Солнце светило прямо в лицо, из-за чего не было видно ни стены, ни приборов. Ветер то и дело дёргал машину во все стороны, требуя предельной концентрации. Я понял, что взлетел над поверхностью Дарии только тогда, когда ветер, бросавший самолёт, словно бумажку, стих, лишившись опоры в виде скалы. Я вернул самолёт в горизонтальное положение и осмотрелся в поисках ориентира — широкой реки.       Потратив полминуты на поиски, я нашёл её, сильно южнее места, где я взлетел. Ориентироваться в густых лесах Дарии было непросто даже с воздуха. Реку мне удалось заметить только как узкую полосу, перечёркивавшую лесной покров. Чёрт, взлетел раньше чем надо.       Это было плохо. Радары уже наверняка засекли меня, и ответ Магистрата на такое наглое вторжение наверняка не заставит себя ждать. Впрочем, пока все связываются между собой, уточняют, чей это самолёт, передают информацию туда-сюда, какое-то время у меня ещё будет.       Я направил самолёт к реке, держась ближе к кронам деревьев, в поисках следующего ориентира. Мне нужна была невысокая гора. Она целиком покрыта лесом, и заметить её сверху невозможно, только опустившись почти на уровень деревьев, чтобы обнаружить неровность в этом бескрайнем зелёном ковре.       В этот раз пришлось полетать. Как оказалось, гору я пропустил. Причём едва ли не дважды — сказывалась моя тревога быть обнаруженным.       Взмыв над горой повыше, я наконец-то увидел свою цель — широкая расчищенная площадка с несколькими ангарами, взлётными катапультами, радарной вышкой, радиовышкой и несколькими самолётами рядом. База дариев. Магистратские «стрелы» не нуждались в взлётно-посадочной полосе. Они просто «выстреливались» в небо взлётной катапультой.       Я сделал небольшой вираж и полетел к базе на высоте метров двадцати, в единственной наглой попытке сделать качественные фотографии до того, как ПВО превратит мой самолёт в современное искусство. Кнопка автопилота мягко щёлкнула под моими пальцами — и Р-3 замер в полуповёрнутом положении, щекоча кроны деревьев левым крылом и открывая мне хороший обзор на новую авиабазу рядом с границей. Наш сектор. А значит, скоро все эти самолёты покажутся в небе над нашей территорией. И мне с новыми пилотами придётся встречать их в бою. Фотоаппарат перекочевал со спинки кресла в руки, я навёлся и сделал несколько фотографий, стараясь запечатлеть всё, пока подлетал к авиабазе. Вышку, странно выглядящие «Стрелы», более вытянутые и слегка другой окраски, катапульты, склады, вереницу поблёскивавших золотыми бортами грузовиков, и… человека. Одного-единственного человека, стоявшего рядом с самолётами. Длинные золотистые волосы развевались на ветру. Лицо задрано ко мне. Самолёт летел слишком быстро, и я не успел разглядеть лицо, но эта фигура намертво приковала мой взгляд.       — Обещаешь? — раздался голос в пустоте.       — Обещаю, – ответила пустота.       Последняя небольшая будка мелькнула внизу — и передо мной снова бескрайний зелёный покров леса. И что это было? Всего на мгновенье, словно ледяной озноб. Что-то было не так. Очень не так. С этой базой? Или со мной?       Я опомнился в последний момент, сняв Р-3 с автопилота и уклонившись от стремительно надвигавшейся на меня горы. Фотографии сделаны, теперь время возвращаться. А по поводу этого… Чёрт его знает, каким колдунством дарии занимаются. Может, нарвался на ментальную атаку или что-то такое. Вдали завыл тягучий стон тревожной сирены. База просыпалась. Уже скоро эти стрелы полетят за мной, так что нужно было улепётывать. Я вдавил рычаг газа до упора, подавая на двигатель максимальную нагрузку. Мотор взвыл, утягивая крохотный самолётик вдаль от проклятой базы, Дарии и незнакомой (ой ли?) фигуры на аэродроме.       Когда я подлетел к вздымающимся вверх окраинным пикам Дарии, отделявшим её от Разлома, вокруг начали грохотать взрывы. Левое крыло моментально обзавелось парой небольших дыр. Ну конечно, задержался. Зенитки уже тут как тут.       Выжимая всё возможное из дешёвого самолётика, я маневрировал меж низко нависавших облаков, избегая извивавшихся на фоне облаков пунктирных линий трассеров и чёрных дымных шаров — от выстрелов крупнокалиберных зениток. Выше и выше, Р-3 поднимался, выходя из зоны досягаемости наземных зениток… и входя в охотничьи угодья кое-кого пострашнее. И его стрела уже была наведена на цель.       С пронзительным свистом, очередь магических пуль пронзила кабину самолёта, лишь чудом не превратив меня в решето. Осколки брызнули мне в лицо, впиваясь в кожу, барабаня по очкам, высекая ниточки из толстой куртки пилота. Ветер ворвался в проделанные магическими пулями отверстия, подняв настоящий ураган в кабине.       Невозможно! Прошло не более пяти минут. Никакая «стрела» не успела бы взлететь и добраться до меня за это время! Я ведь на полном ходу улетал!       Зеркала заднего вида не было, так что я, искорячившись, обернулся.       Летит. Точно «стрела». Округлый силуэт с хищно выставленными по бокам обтекателями. Им не нужны крылья. Сама магия несёт их по воздуху. И это была не обычная «стрела», а одна из тех, что я увидел на аэродроме. Золотистая, поблёскивающая в лучах заката, постепенно опускавшегося к горизонту за ней. На борту мерцал жёлтый светящийся символ, неразличимый отсюда. Наличие светящихся символов на корпусе «стрелы» означало принадлежность пилота к дворянству. Помогало в пылу сражения отличать командиров и элиту от рядовых пилотов. Мне нравилось сбивать таких «маркированных». Это наверняка наносило больший удар, чем потеря обычного пилота. Да и зачастую, они оказывались куда более интересными соперниками. Но сейчас я был не в состоянии принять этот вызов. Словно фехтовальщик, лишённый своей любимой шпаги, сражающийся вместо неё кривой вишнёвой веточкой против искусного мечника с удивительным клинком. Без моего С-17 шансов у меня не было. Очередная очередь магических пуль просвистела слева. «Золотая стрела» быстро настигала Р-3. Нужно было что-то придумать, и срочно.       До Разлома оставалось ещё несколько километров. Да и то, мне придётся пролететь ещё какое-то время над вражеской половиной фронта, прежде чем наши зентики смогут меня прикрыть. Если ничего не сделаю — дотянуть шансов не будет.       Пойдём по методичке «бой против истребителя «стрела» в условиях воздушной дуэли». Наизусть зазубрить заставили. Да, знаю, пункт первый настрого запрещает пилотам Р-3 вступать в одиночные поединки со «стрелами», так как подобные авантюры всегда кончаются одинаково ввиду огромной разницы в прочности, манёвренности и огневой мощи между самолётами. Так мало того, за мной летела ещё и не обычная «стрела», а золотая. Но пойдём дальше. «Если же поединка избежать не удалось, не допускайте, чтобы «стрела» оказалась у вас на хвосте». Уже, спасибо. Для начала попробуем сбросить скорость, авось пролетит мимо.       Я отжал рычаг газа почти в вертикальное положение, параллельно слегка поддёрнув штурвал, чтобы самолёт от резкой смены скорости не накренился вниз. К моему удивлению, Р-3 едва не опрокинулся вверх. Тяжёлый фюзеляж, нагруженный дополнительным топливом, перевесил лёгкую кабину. И нет, со «стрелой» ситуация не улучшилась, она так и висела позади меня, сбросив скорость. Пришлось заново вдавить газ на полную, ныряя вниз от новой пулемётной очереди. Кто бы там ни был за баранкой — реакции ему не занимать — он последовал за мной почти моментально. Пришлось заворачивать вираж за виражом, удлиняя и без того кажущиеся бесконечными пятнадцать километров до линии фронта. Благо, хоть зенитки на земле замолкли, видимо, чтобы не задеть своего.       Что бы я ни делал, «стрела» сзади не отставала. Будь я сейчас на родном С-17 — развернулся бы и угостил её свинцом из торчащего сзади кабины пулемёта, но такой опции у меня не было, как и возможности лихо рвануть вниз, реализуя мощность трёх движков, выкинув такой разворот, который никакой стреле не изобразить. Но Р-3 от такого просто развалится. Да и не хватит у него тяги, чтобы выйти из пике. Но что если…

***

      На аэродром я вернулся уже вечером. Шасси, спасибо всем святым, уцелели, так что я смог изобразить некое подобие успешной посадки. От стекла кабины ничего не осталось, так что я не стал утруждаться её откидыванием, и просто выбрался через разбитое окно с автоматом на плече и фотоаппаратом в руке. Пайки, в итоге, так и не пригодились, так что я прихватил и их тоже, съем в бараке.       Улыбнувшись в полные отчаяния при виде продырявленного в миллионе мест Р-3, с пропеллером, на котором сохранилось четыре лопасти из шести, они могли лишь проклинать меня и свою работу.       Килик меня чуть ли не расцеловал, забирая фотоплёнку на экспертизу. Генерал Гарнетт отсутствовал, так что свой доклад я оставил ему же. В нём подробно описал новую модель «стрелы», с которой столкнулся, а также все детали воздушного боя с ней.       — Знал, что не подведёшь, Джилл! — ударил он меня по плечу, полный радости. — Завтра фотографии будут готовы, будем подготавливать доклад в генштаб. Приходи посмотреть.       — Конечно, сэр. Если получится, с удовольствием.       Ага, щас, пузо. Завтра я уже буду в Бристоне, наслаждаться своим увольнением. И увидишь ты меня только через неделю. С диким похмельем, не иначе.       Чёртова «Золотая».