Поколение победителей

      Их стиль — чёрный. Зелёный — как смысл жизни. Они те, кто на все имеют своё мнение. Они те, кто не побрезгуют пойти ради достижения собственных целей на убийство.       Их души чернее сажи, помыслы темнее ночного неба… И лишь одинокие звезды на полотне, сотканном из грехов, отражают то, что даже во тьме есть капля надежды, капля света, капля мечты. — Ты готов? — шепчет Анастейра Долохова, медленно протягивая Тому закругленный кинжал с красной рукояткой и рисунком в виде золотого феникса.       Но готов ли он? Готов ли причинить боль той, которую…. Которую что? Ненавидит, уважает или, может, любит? Да и готов ли ранить ту, что спасла его? Ту, что смелее его. Ту, которая в действительности является равным ему игроком… Или, по крайней мере, просто ценным соперником. — Решайся, Реддл, то не шутки! Провести этот обряд можно только раз в год! — наконец волнительно воскликнул Антонин, закончив рисовать белым мелом ритуальные руны вокруг тела обездвиженной Грейнджер.       Нет, сейчас он не отступит. Только не тогда, когда он столь близок к цели, когда обряд почти совершен, когда есть все, что нужно, а прочее сложилось в его же пользу.       Слизеринец не хочет этого делать, видит Мерлин, не хочет, но… «Ничего личного — просто бизнес».       На глазах безвольной куклы широкая повязка, она не может видеть лицо своего мучителя, но Том готов поклясться, что Гермиона знает, что это он. Грейнджер чувствует холод знакомых рук, что так небрежно обхватили ее правое запястье. Столь, казалось, нежные руки, ранее касавшиеся ее волос, сейчас грубо сжимают ее кожу.       Если бы она могла кричать, то, наверное, сейчас бы от ее визга разбились все витражи и стекла, но не из-за физической боли, а всепоглощающей уничтожающей боли внутри: ее предали, предали дважды. Человек, которому она наивно верила, человек, в котором она видела изначально просто высокомерного и не знающего доброты парня, оказался самым настоящим бездушным монстром.       Ледяная сталь коснулась бархатной кожи. Да, сейчас он перешагнет эту черту дозволенного, черту доверия Гермионы Грейнджер. Сейчас Реддл действием объяснит волшебнице свою суть.       «Сделай мне больно. Я хочу, чтобы ты сделал это своими руками. Добей меня, покажи, насколько я была глупа! Заставь меня тебя презирать!»       Резкое движение руки и из плоти Гермионы сочится алая кровь, вены на запястье перерезаны, белый мраморный пол испачкан. Боль Грейнджер словно приумножалась: пульсировали виски, в глазах темнело, неожиданно для себя волшебница откинула голову назад, закатила глаза и почувствовала, как изо рта течет солоноватая жидкость с привкусом стали — кровь. — Этой боли недостаточно. Обряд не завершен! Девушка может умереть из-за отката, Темная магия не терпит ошибок! Том, сделай хоть что-то!       Реддл приподнял Гермиону с пола и положил к себе на колени, сорвав повязку с ее глаз, юноша помрачнел. Грейнджер начала дергаться в приступах — она, как и прежде, не контролировала саму себя, но если тогда дело было в Обездвиживающем заклинании, то ныне все было необоснованным.       Парень завороженно провел рукой по волосам Гермионы, но остановил себя и вновь взялся за клинок, дабы нанести новую ножевую рану, но уже на втором запястье.       Еще одна рана и волна боли. Крови больше, но лучше от этого не стало, девушка начала дергаться еще сильнее, открывая свой рот в немом крике. — Да что, черт возьми, такое! Тейра, останови это, отмени ритуал, она же сейчас умрет! — воскликнул староста, бросая на пол окровавленное оружие. Руки Реддла тряслись, он впервые боялся.       Он — тот, кто не раз подстраивал козни грязнокровкам и не раз убивал человека собственными руками, сейчас искренне боялся смерти какой-то кареглазой девчонки, словно она стала ему важна, словно она имеет для него смысл. — Больнее, нужно больше боли, примени Круциатус, иначе магия убьет ее! — воскликнула Анстейра, пытаясь сдержать сей процесс чтением заклятия. — Но ведь она может сойти с ума от боли! — яростно ответил Реддл, нахмурив брови. — Тогда не делай ничего и жди, пока она умрет, — холодно молвила Тейра, пока Антонин вытирал шелковым платком кровь Грейнджер, а затем бросил кусочек этой уже алой ткани в котел.       Либо еще больнее — либо потерять ее — либо свести с ума — либо лишить права на жизнь. Разве мог Реддл знать все стороны и углы своего поступка, разве думал, что в идеально составленном плане могут всплыть свои нюансы и недоразумения. Нюансы и недоразумения? Да это смешно, назвать смерть Грейнджер чем-то подобным. Нет, он не должен позволять этим видеть свои слабые стороны, не должен позволять… Он сам сделает это, и его рука не дрогнет.       Только как? Как он сможет упиваться ее болью, как сможет получать наслаждение? Ведь одно из условий полноценного действия Круциатуса — это получать удовольствие от боли жертвы. Если он попробует, а заклинание не сработает, все сразу же поймут в чем причина. Поймут, что человек, кричащий о глупости любви, сам начал испытывать подобное чувство.       Антонин Долохов не без ухмылки наблюдал за колебаниями «темного лорда». Что такого особенного в этой девчонке, что сам Том Реддл боится применить на ней Круциатус, или это страх быть пойманным? Тони подавил смех. Да, навряд ли Реддл боится грозящего ему Азкабана.       Анастейра, взволнованная, переглянулась с братом — она тоже ждала хоть каких-то действий. Неужели их предводитель позволит студентке умереть, ведь это очень глупо и опрометчиво, их объединение еще слишком слабо для официального раскрытия.       Мальсибер игнорировал окружающую среду, парень помешивал котел с фиолетовой жидкостью, напевая себе что-то под нос, его не волновали внешние раздражители. Все, чего он хотел — смешать все в нужных пропорциях и закончить свое дело.       Тиканье часов над камином и почти прекратившиеся конвульсии Гермионы. Шатенка обессилена, очень скоро на ней должна появится метка проклятия, с которой ей останется жить меньше трех часов. Кажется, эту девушку ждет печальная участь. — Круцио! — как гром среди ясного неба, как лишняя спасительная шлюпка на Титанике, как то, чего нельзя было ожидать. Красный луч заклинания и дикий вопль Грейнджер.       Том пытался представить, что перед ним вовсе не Гермиона, перед ним его отец, и он искреннее упивался и ловил кайф. Юноша настолько вошел во вкус, что не мог остановить себя. — Том, стой! Том, достаточно! Она сейчас сойдет с ума, остановись! Ее сердце может не выдержать…. — пыталась докричаться до юноши Анастейра. — Экспеллиармус, — внезапно воскликнул кто-то, волшебная палочка вылетела из рук Реддла, а вместе с тем перестало действовать и заклинание.       Руны вокруг Гермионы загорелись светлым цветом, что означало одно — обряд завершен. — Ну что, юные темные маги, вы не желаете мне объяснить, что сейчас происходит?       Анотонин и Анастейра шокировано уставились на незнакомую им рыжеволосую девушку. Реддл смотрел в никуда, парень не мог поверить тому факту, что он едва не убил своими же руками Гермиону Грейнджер. — Я Юлисента Эдда Мракс, декан факультета Слизерин, и думаю, что вы не из нашей школы, ребята, но привилегий вам это не добавит. Кто-то открыл Тайную комнату и, если эта информация подтвердится, Тому грозят серьезные неприятности.

***

      Звонкая пощечина, слезы на глазах, дрожащие губы. Светловолосая королева не могла остановить поток эмоций, не могла остановить бурю, ураган внутри себя. Королева в гневе, королева жаждет мести, эмоций, объяснений, да в конце концов, чего угодно, хоть каких-то слов. Аселайн не так просто одурачить. Да, она похожа на высокомерную куклу Барби, в голове которой нет ничего, но это не значит, что она бездушная сволочь.       Ледяной взгляд и быстрый, просто неожиданный шаг вперед — Теодор не думает отступать.       «Ударила по одной щеке, детка? Я подставлю другую», — таков настрой слизеринца. — Тебе только в аду гореть, Нотт! Ты жалок! Используешь Пейдж в своих грязных делишках? Может еще и спишь с ней по просьбе Тома? Так ведь можно быстрее сблизиться, того глядишь, и на край света за тобой пойдет. А что, весьма выгодно, совмещать приятное с полезным!       Она не говорит, а отравляет. Язвить Уизли умела, но почти никогда этого не показывала — миролюбивые принципы не позволяли ранить близких, но Нотт уже давно не был ей другом, как и парнем.       Лицо, которым она восхищалась, губы, которые ей хотелось целовать, синие глаза…. Весь образ Теодора был фальшью, неким портретом Дориана Грея, скрывающим за обольстительной оболочкой гниль.       Глубокий вдох, сжатые кулаки, злость во взгляде, о Мерлин, неужели столь безразличный ко всему Тео взбешен. Да! Любовь творит с людьми необъяснимые вещи, кажется, что еще чуть-чуть, и лед превратится в пламя. Он чувствует, как кровь в венах бежит быстрее, а сердце просто вырывается из груди, танцует бешеное танго, играет в такт каждому ядовитому слову Аселайн. — Ты зол? — удивленно молвила Уизли, — Или настолько заведен?       То было последней каплей, последним камнем, брошенным на чашу весов, последним химическим компонентом для самого спонтанного и самого мощного взрыва.       Губы Теодора закрыли болтливый рот Аселайн, парень был крайне настойчив, крайне требователен. Он как изголодавшийся волк, как альфа, не приемлющий отказа. Эта девушка полностью во власти Тео, только его руки могут так нахально блуждать по ее телу, только его дыхание может обжигать ее кожу. Уизли не сопротивлялась, девушка покорно закрыла глаза, она словно этого и ждала, словно знала и провоцировала намеренно. — А теперь отойди, — безразличным голосом заявила блондинка сразу же после того, как Нотт играючи прикусил мочку ее уха.       Синеглазый отстранился, но его лицо было как прежде слишком близко к лицу Аселайн. — Ты так наивен, купился на мои намеки. Прямо как Пейдж… Ей ты точно также вскружил голову, — с усмешкой произнесла волшебница.       Теодор побледнел, юноша не ожидал такого подвоха, — Я лишь взял то, что хотел, никаких намеков, Уизли. — Но у тебя больше нет этого права, ты утратил его с того момента, как поставил свои цели выше наших отношений, — возмутилась светловолосая, вздернув подбородок.       Да, Аселайн все еще влюблена в него, влюблена, но ему уж точно не стоит об этом знать. Не стоит знать, как горькими ночами Уизли перебирает их колдографии, как плачет в подушку, как все еще бережно хранит его подарки, как жалеет их прошлое, как жалеет когда-то счастливые отношения. — Я. Знаю.       Два слова слетают с уст Теодора, всего два слова, а сколько боли, сколько душевных терзаний.       «Пусть разумом я там, но зато сердцем всегда с тобой». — Хорошо, — отвечает Уизли, сглатывая ком в горле и еле сдерживая слезы.       «Я услышала то, что хотела услышать».       Напряжение развеялось раздавшимся строгим голосом обеспокоенной Кассандры Бруствер, преподавателя истории магии. Женщина появилась совершенно неожиданно, рядом с нею шла чем-то ошеломленная Пейдж Эйвери. — Ребята! Срочно помогите нам! Мистер Рональд Уизли окаменел, он имел неосторожность прогуливаться вместе с мисс Эйвери по коридорам Хогвартса, видно, слова директора об опасном чудовище ни для кого не имеют значения! Какой кошмар — уже вторая жертва! Сначала смерть Миртл Уоррен, теперь первые окаменения!       Профессор громко причитала тогда, когда ребята шокировано смотрели друг на друга. Нет, Аселайн Уизли не сказала прямо, что винит в произошедшем Тома Реддла и Теодора Нотта, который вечно потакает чокнутому старосте. Уизли не сказала — для ясности чувств ей хватило только взгляда. Разочарованного взгляда.