Осколки

– Где ты был? Саихара смотрит испытывающе, вгрызается глазами в плоть, в его плоть. Кокичи думает о том, что чертовски жаль, что его не было там. Вот был бы он там, в тот бессмысленный промежуток времени – и, может, все сложилось бы совсем по-другому. Может, это он бы сейчас лежал, а они – все они – отупевшие от этой издевательской музыки, сбились бы стаей вокруг него, трясясь от страха за свои шкуры. Может, это было бы наилучшим решением в этой блядской игре. Но нет же, нет, они примеряют на себя роль правдоискателей, отыгрывают ее как плохие актеры, пытаясь заглушить в себе сковывающий страх. Почему бы просто не признаться в этом себе? Это сразу бы прояснило многое. Гораздо больше, чем они могут себе представить. Кокичи плевать на их страхи. Потому что у него самого этого страха нет. Даже если он станет следующим – то что? Нихера же ничего не изменится. Изменилось бы, будь эта игра немного другой. Но такие игры прописываются заранее, у них прекрасный в своей жестокости – идеальный –сценарий. И если уж принял правила – играй по ним. И Кокичи играет, играет только так, как он умеет – изливает на них ложь, вдохновенно и страстно. Только так, как он один умеет. А они, ярые искатели своей драгоценной правды, верят ему, принимают его слова за чистую моменту, лишь на секунду сомневаясь в оболочке слов, но слепнут и никогда, никогда не выйдут за рамки своих ролей, чтобы увидеть то, что находится под этой оболочкой. Скучные и обычные тупые школьники, увенчанные так называемыми талантами самозванцы. Акаматсу поджимает губы, щурится и уходит, принимая верное, единственно верное решение – забыть об этом бессмысленном разговоре. Кокичи смотрит им в спину – Акаматсу и Саихаре – и улыбается. Да, правильно, это все правильно, так и должно быть. Уходите, ищите то, чего не существует в этом мире, пока наконец-то не осознаете. Когда-нибудь обязательно осознаете. Обязательно. И когда они уходят, Кокичи склоняется над остывающим некогда человеком, думая, что глупо это все, и правды никакой нет, а есть только подтеки крови на книжных полках, зеленое пятно выжженных волос и несколько минут до начала суда. Кокичи молча склоняется, чтобы забрать себе на память последние чужие минуты.

***

Перевернутый он выглядит еще более красивым. Тот, кто подвесил его так – больной всю голову ублюдок, думает Кокичи, определенно больной, но так даже лучше. Да, так лучше. Не так, как если бы он был живым, но… Кокичи облизывает губы. Анджи умничка, создала практически идеальную копию, оправдала свой венец художника, вложив в бездушную пустую куклу частичку себя и практически живого – его. Анджи большая умничка, умерла так вовремя, не успев завершить призыв, не совершив ни одной ошибки. Анджи все сделала правильно. Кокичи сдвигает столы, затаскивает стул, балансирует где-то на грани того, чему не знает названия, ослабляя веревку аккуратно, чтобы не повредить ему – неживому – голову. Кокичи думает, что получилось бы забавно, получилась бы точная копия изображения, запечатлевшаяся в больном сознании, только добавить немного красного на эту зелень. Но все равно аккуратно опускает его вниз головой, спускается сам, склоняется над ним. Нет больше никаких последних минут, теперь он всегда будет таким – созданным по чьей-то памяти, неподверженным изменениям, без плоти и крови. Теперь он всегда будет таким. Кокичи улыбается, дрожащими пальцами наматывая на руку веревку. Теперь он будет его. И только его.

***

Он привыкает не сразу, изредка просыпаясь среди ночи и смотря в темные неживые глаза, чувствует подступающий к горлу комок. Но Кокичи заталкивает все ненужное – живое – в себе как можно дальше. В этой истории быть живым – не его роль. Кокичи не знает, какая была бы у него роль, да и не узнает, потому что бессмысленно ждать конца. Бессмысленно, потому что сегодня ночью Ирума разыгрывает весь этот фарс с виртуальной реальностью только с одной целью. Кокичи был бы полным кретином, не пойми он этого с самого начала. Но Кокичи понимает, прекрасно понимает все, идет на это осознанно и с радостью. Так, как и должен. Кокичи думает о том, что если он не вернется сегодня, если не переступит порог своей – своей ли? – комнаты, то никто, ни одна блядская оставшаяся из живых душ не пожелает восстановить его хотя бы в своей памяти как некоторое подобие живого. Потому что Кокичи пока еще живой, пока рядом, и потому неинтересный для них. Потому что тут значение придают только тем, кто ушел. Их обожествляют, ставят на пьедестал, им молятся бессловесными молитвами, как Анджи молилась своему единственному Богу – искренне и нежно – игнорируя все оставшееся живое. Никто не будет так же подолгу сидеть смотреть на него – неживого – потому что не разделил он с ними их веру, отрекся от нее во всеуслышание, осмеял их всех и каждого в отдельности. Таких, как он, сжигали на кострах, торжественно предавали анафеме и изгоняли, не оставляя надежды на принятие, обрекая на пустоту внутри себя и за пределами бренной оболочки. Но пока что не изгнанный, вынужденно принимаемый ими, Кокичи сидел на простынях в полутемной комнате, водя холодными пальцами по восковой имитации его лица. Балансирующий на остром чувстве их правосудия, Кокичи гладил неживые черты, слишком гладкие и идеальные, и отсчитывал свое – живое – время.

***

Кокичи возвращается. Пока что живой опускается на пол, передумывает, забирается с ногами на кровать, чтобы чувствовать искусственные волосы затылком, чтобы чувствовать хоть что-то. И он чувствует, ненавидит это, но чувствует то, чему не хочет давать названия, от чего убегает как лис от стаи гончих, осознавая свою беспомощность. Кокичи хочется спросить его, что делать, что же, черт возьми, делать, и он спрашивает, тихо, бессмысленно. Голос тонким листом наждачки скребется в горле, становится чужим, искусственным, как некогда податливый воск, заменивший ему плоть. Только Кокичи знает, что сейчас он сам заменяет себе свою плоть, вырывает все ненужное, сжигает лишнее без шума, без дыма, чтобы никто из оставшихся не увидел. Кокичи не нужно уходить, чтобы стать неживым.

***

Больной ублюдок, думает Кокичи, я – чертов больной ублюдок, действующий строго в рамках своей ублюдочной роли, прописанной кем-то роли. Роли, которую – сложись бы все иначе в тот день – может, мог бы перенять он. Подбирая его последние минуты, Кокичи забрал и то живое, что еще оставалось в чужом теле, себе. Забрал себе живого его – на память. Кокичи вырывает последние минуты, чтобы ненадолго вернуться в комнату. Растворяемый в темноте, садится на кровать, тянет побелевшие ледяные руки, касаясь жалкой подделки увенчанной талантом фанатички, чувствуя ответный холод. Это все правильно, так все это и должно быть, они же оба теперь неживые, жалкие блядские пустышки, они их выбросят и забудут, пойдут дальше прокладывать себе путь по головам к своей ненаглядной правде. Кокичи не жалко себя, не жалко его за то, что он некогда был живым. Кокичи совсем не жалко, у Кокичи не осталось ничего своего – живого. Сердце бьется быстро-быстро, ускоряя течение оставшихся последних минут, и Кокичи не может перестать улыбаться. Потому что это глупо, исчез бы несколько дней назад или же через пару минут – какая к черту разница? Какая разница, если ты выбросил все ненужное из себя, вырвал с корнями, отрекся сам от себя, избавленный от позора и преследований? Какая же к черту разница, если у тебя осталось не более пары минут, прежде чем самому разыграть самый прекрасный – идеальный в своей жестокости – фарс? Кокичи поднимается с простыней, смотрит в пустые искусственные глаза, в которых ничего больше нет. А ведь до этого было, определенно было, думает Кокичи, что-то ведь у него было, а он, как вор, забрал остатки, спрятал в себе далеко-далеко, закрыв за тем, что было живого у него самого. И свое он заставил исчезнуть, к своему он был безжалостен, но что делать с ворованным? Унести с собой? Обвить клетку своих ребер и лечь вместе под пресс? Что с этим вообще можно сделать? Нахер, решает Кокичи, нахер это все, все равно не важно, не поможет, что угодно делай, не поможет – ублюдок, прописавший сценарий, не позволит тебе. Будь паинькой, ты уже давно мертвый, чего тебе бояться, чего еще хотеть? Ни ты, ни он не протагонисты в этой игре, вас незачем оставлять в живых, вы не играли особой роли с самого начала. Только ты – да, блять, ты – решил, что сможешь выбрать себе роль по вкусу, решил зайти немного дальше, посмотреть на границы в этом мире. Поэтому с чего бы тебе – уебку – надеяться, что тебе дадут еще один шанс сейчас? Раз проебался в игре – неси свое наказание. И он смеется, тратит последние остатки минут и воздуха в легких, заходится в кашле, потому что именно это бы он и услышал, когда все закончится. Когда это все наконец-то закончится. А, может, и нет ничего, никто его там не встретит, не начнет крыть херами. Может, этого там и нет, с чего бы ему вообще быть? Может, он тогда не ушел – нет, не туда, откуда не возвращаются – а просто исчез, не было его, не осталось ничего ни до, ни после. Исчезло так же тихо и незаметно, как его некогда живая оболочка и подтеки на книжных полках в библиотеке, всего через пару часов, как только закончился суд. Нет, думает Кокичи, осталось же что-то живое от него, значит, не все исчезает, значит, что-то остается. Но в его случае не останется ничего, он это знает, он это принимает, потому что куда деваться? Но Кокичи не хочет забирать чужую – живую – часть с собой, не хочет ее выбрасывать как ненужный мусор, в конце-то концов, с живым так не обращаются. Поэтому Кокичи снова садится на изломы простыни, притягивает к себе пустую оболочку, аккуратно целуя, отдавая то, что забрал без спроса. Кокичи отдает ему все, ничего не оставляя себе, потому что больше незачем, потому что перед тем, как лечь под пресс, ему не нужны бессмысленные сожаления. Если уходить, то без сожалений, без своего – и чужого – живого внутри. – Возвращаю, – хрипло шепчет Кокичи и целует еще раз, просто так, не отдавая, всего лишь удовлетворяя свою мимолетную – последнюю – прихоть. Прихоть, на которую он, как смертник, имеет право.