Осколки

Рантаро уже не помнит, кто из них первым озвучил эту тупую идею – навестить его в больнице. Он точно помнит, что этот кто-то мялся, говорил что-то про то, что нехорошо получается, что надо быть хотя бы немного более чуткими (Рантаро хорошо помнит их смешки после этого слова), потому что мальчик был нашим одноклассником, а теперь восстанавливается после игры хуже других. – И какое мне до этого, блять, дело? – Кайто озвучивает мысли всех присутствующих, но почему-то на следующий день все равно приходит к нему в палату вместе с Акаматсу и Саихарой. Рантаро замечательно помнит Кокичи в тот день: сидит на больничной койке, впавшие щеки, темные круги под глазами, прячет исколотые медсестрами руки за спину, поджимает под себя ноги, как побитая собака. За окном холодно, начало февраля, их заставили снять куртки, и в палате тоже холодно, как он только сидел там в одном больничном халате. Это только потом он узнал, что Кокичи после игры не выносит любое давление на свое тело, сразу переживает панический страх быть раздавленным. А на тот момент он смотрел на напуганного незнакомого ему подростка, судорожно переводящего взгляд с одного лица на другое. – Ну что, ублюдок, помнишь меня? – спрашивает Кайто, опускаясь перед практически не дышащим Кокичи на стул, пока Каеде достает нож и чистит ему кроваво-красное яблоко. Кокичи переводит взгляд с кровавого пятна в руке Акаматсу на Момоту и кивает несколько раз, сглатывая подступающий к горлу страх. – Пиздец ты тактичный, – флегматично подает голос Саихара, но тоже подходит ближе, не настолько, как Кайто, однако достаточно для того, чтобы Кокичи забрался с ногами на кровать, пытаясь вжаться в больничную белую стену. – Хера его расплющило, а, – тянет Кайто и смеется над собственной отстойной шуткой, подбадриваемый тихими смешками Саихары. Рантаро чувствует подступающий к горлу комок, потому что это все мерзко, лучше бы вообще сюда не приходили, чтобы не видеть его таким, самим же легче было бы. Акаматсу шипит им, чтобы заткнулись, иначе выгонят нахрен отсюда, и так с трудом упросила пустить их вчетвером в палату. Рантаро думает, что изначально-то хотели впятером, Широгане внезапно стала заикаться и ссылаться на какие-то важные дела. К слову, вроде бы, она и начала весь этот замес с «он же наш одноклассник, как же он там один, мы должны ему помочь». Хотя какая уж теперь разница, кто все это начал, разгребать-то все равно им. – Отстань уже от него, – говорит Рантаро спине Момоты. – Видишь же, что ему и так хреново. В палате моментально стихают все звуки. Даже Акаматсу перестает чистить яблоко, обернувшись к нему. – Да неужели? – голос у Кайто низкий, угрожающий, не предвещающий ничего хорошего. Саихара, как и Акаматсу, молчит, внимательно смотря на Амами. Они не останавливают Кайто, когда тот начинает говорить про то, что ему тоже хреново после этой ебанной игры, что он каждую ночь чуть ли не легкие выблевывает (Каеде на этих словах потирает несуществующий след от петли на шее), что из-за этого мелкого ублюдка вся игра пошла по пизде, сидел бы он спокойно – и не было бы всего этого говна, а раз Амами повезло сдохнуть в первой же главе, то пусть захлопнется нахрен, потому что не видел он этой мрази во всей красе. Рантаро слушает его спокойно, молча принимает этот бессмысленный поток злобы на себя. Рантаро не собирается рассказывать, что он сам пережил две игры, и его тоже мучают фантомные боли, и он видел, как отходили ребята после предыдущей игры, и это было не лучше, чем у Кокичи. И все же ни одна тварь не пришла к ним, отделенных невидимой гранью от нормальных, психически стабильных людей, в палату для того, чтобы выместить скопившуюся внутри обиду. О них старались забыть, как о никогда не существовавшей игровой версии себя самого, чтобы можно было вернуться обратно, чтобы не застревать в придуманной кем-то истории. – Если хочешь найти где-то сочувствия, то тут ты его не найдешь, – говорит Рантаро, сдерживаясь, чтобы просто не послать Кайто нахер. – Иди ты нахуй со своим сочувствием, – шипит Момота и выходит из палаты, резко хлопнув дверью. Кокичи зажимает уши руками, пытается сжаться в комок, кусает до крови губы, но молчит. Акаматсу вздыхает, говорит что-то про то, что вечно все у них через жопу, дегенераты ебанные, ничего нормально сделать не могут, даже по-человечески парня в больнице навестить без срача не смогли, и вообще нахер это все не сдалось. Саихара пожимает плечами и выходит, так и не дослушав Акаматсу, начинающую задыхаться. Рантаро качает головой и просто ждет, пока они все наконец-то уйдут из палаты. Когда за Каеде закрывается дверь, а в палате восстанавливается некоторое подобие тишины, нарушаемое рваным дыханием Кокичи, Амами подходит к столу с недочищенным яблоком. Кокичи уже немного успокоился, опускает руки, смотрит на него тревожным взглядом, но Рантаро пытается изобразить некоторое подобие улыбки, мол, все в порядке, они ушли, так что не бойся. Кокичи не верит, качает головой, отирает выступающую кровь на губах рукавом, оставляя красные разводы на больнично-белом. Рантаро не собирается на него давить, пускай сам успокоится, и начинает чистить новое яблоко. Он придет к нему через несколько дней, потому что у него в следующем месяце начнутся выпускные экзамены, надо бы хотя бы что-нибудь подучить, чтобы совсем уж не заваливать. Рантаро говорит ему об этом, и Кокичи слушает, поджав ноги, не произнося ни слова. Рантаро и не просит, просто принимает тот факт, что после всего, что произошло, Кокичи может и никогда больше не заговорить. Рантаро принимает, и продолжает рассказывать ему еще об обычной жизни, где никого не заставляют убивать, где все достаточно просто и понятно. О той жизни, которой у него может никогда и не быть.

***

– Еще раз подобное повторится, и вы все пойдете к черту отсюда, – говорит Рантаро лечащий врач Кокичи, скрещивая руки на груди. Рантаро кивает, что же тут непонятного. Кокичи нужен хотя бы покой, чтобы всякие уебки не напоминали ему о тех несуществующих днях, иначе он так и не восстановится, останется на всю жизнь в паутине своих страхов. Рантаро потирает затылок. Чертовы фантомные боли, в прошлой игре ему еще и руки оторвало, но та боль немного поутихла, осталась только ноющая, в затылке. Но это ничего, с этим можно справиться. Он-то уж точно справится. Пережил курс восстановления после первой, переживет и это. – Приходить будешь раз в неделю, ясно? – продолжает мужчина, направляется к своему кабинету, и Рантаро следует за ним. – Всегда? – спрашивает он у широкой спины в белом халате. – Еще один вопрос, и будет всегда, – бросает мужчина через плечо и захлопывает перед ним дверь. Рантаро стоит еще несколько минут, смотря на поблескивающую в искусственном больничном свете дверную ручку, и улыбается уголками губ: хотя бы не всегда. Разворачивается на носках, идет вдоль выстроившихся ровным рядом больничных палат обратно, к нему.

***

Рантаро приходит, как ему было позволено: раз в неделю, стараясь попасть к Кокичи в середине недели, не на выходные. Кокичи первые недели сидит, молча смотрит на него, но слушает. Он уверен, что Кокичи его прекрасно понимает, просто то ли из-за смены препаратов, то ли из-за скуки упорно продолжает молчать. Рантаро думает про то, что Кокичи наскучили эти рассказы, да и что тут рассказывать-то, если вся неделя заполнена «я готовился к экзамену» и «ничерта не выспался». Иногда ему кажется, что Кокичи пристальным взглядом будто спрашивает у него, какого же хрена ты тогда приходишь сюда каждую неделю, идиот, иди проспись и сдай уже свои блядские экзамены наконец-то. Рантаро мог бы озвучить ему причину, но решает, что сейчас Кокичи не готов, сейчас это может только ухудшить ситуацию, потому что Кокичи молча выслушает все, а он не сможет вовремя остановиться. Поэтому Рантаро несет какую-то нейтральную ненапряжную чушь, умело избегая в своей речи те слова, которые могут хоть как-либо напомнить об игре. Но об игре полностью забыть не получается, и иногда Кокичи чуть ли не парализует от какого-либо звука, неосторожно подобранной интонации или даже цвета. Иногда Кокичи всматривается в его изъеденные зеленой краской волосы, будто ищет взглядом следы фатального удара, который не был нанесен. Тогда Рантаро объясняет ему, что все хорошо, там нет ничего, потому что удара этого и не было, то есть, в реальной жизни не было, а был там, знаешь, как во сне. По глазам видно, что Кокичи понимает смутно, хмурится, не верит тому, что видит перед собой. После четвертого такого объяснения Рантаро перекрашивает волосы в черный. Кокичи немного успокаивается.

***

Начиная с апреля, врачи принимают решение проводить лечение курсами: неделя в больнице, неделя дома. Рантаро видится с ним раз в две недели, и понимает, что это ничерта ничего не дает, Кокичи стал еще более дерганным, снова смотрит на всех с неконтролируемой тревогой в глазах. Рантаро понимает, что ему становится только хуже, и потому идет сам к врачу. – Ты идиот, – у его лечащего врача нет ни злобы, ни издевки в голосе, только бессонные ночи из-за постоянных дежурств и глупых заносчивых детей, не знающих, когда надо остановиться. И Рантаро объясняет ему, что уже было такое, что он так же помогал адаптироваться девочке с прошлой игры, она пряталась под больничной койкой, и ее каждую ночь вытаскивали оттуда и привязывали ремнями, чтобы сделать уколы. Рантаро рассказывает, что за полгода девочка начала идти на поправку, перестала плакать при виде незнакомых лиц, но потом родители увезли ее в другой город на лечение, а вернулись оттуда с прахом собственной дочери, потому что не сумела девочка получить достаточно поддержки от них и закончила все это своими же руками. Рантаро говорит, что в этот раз он этого не допустит, в этот раз все будет хорошо. Врач слушает его, исписывая размашистым почерком больничные карты, и под конец устало растирает виски, говорит, что подумает, но обещать ничего не будет. Рантаро кивает, не произнося слов благодарности, и уходит домой. Через неделю, в середине мая, Кокичи снова находится в палате, под присмотром врачей и медсестер.

***

Рантаро позволяют приходить чаще, раз в две недели, потому что Кокичи постепенно привыкает к нему. Медсестры рассказывают Рантаро, что все чаще Кокичи просыпается рано утром и первым делом смотрит на табло электронных часов на стене. Если они не показывают среду или субботу, то он засыпает обратно, зная, что сегодня к нему никто не придет, и, напротив, если оказывается, что сегодня один из двух его приемных дней, выглядит немного более активным, чем обычно. Рантаро знает об этом, потому что невозможно не замечать, как Кокичи ждет его прихода, смотрит с любопытством, будто спрашивая, что же сегодня ты мне принес с собой? И Рантаро приносит ему частички самой обычной жизни: истории о том, что творится у них на парах, некачественные фотографии с новыми одногруппниками на телефоне, тщательно подобранные книги и фрукты. Кокичи молча принимает все это, с интересом слушает, пытаясь запомнить как можно больше. Рантаро улыбается, говорит ему, что скоро все это же будет и у него самого, скоро закончится лечение, он сдаст экзамены, поступит в колледж или в университет, и там будет весело, у него будут друзья. Кокичи кивает, подсаживается немного ближе, и Рантаро чувствует, что его слова – не пустые ожидания, что этот мальчик сможет, обязательно сможет сделать то, что не удалось ей. Когда в одну из суббот Рантаро рассказывает ему о том, как был на дне рождении у одногруппницы, Кокичи оживляется, показывает пальцем на табло и машет перед Рантаро растопыренной пятерней. Рантаро кивает, понимая, что он хочет сказать, а после идет к врачу. – Отпустить его на день рождения? – переспрашивает мужчина, скрещивая руки на груди как в тот раз, хмурится его глупой просьбе, но все же обдумывает ее некоторое время, будто пробует на вкус. Рантаро знает, что он сейчас скажет: ты идиот, опять несешь какой-то бред, когда же ты уже успокоишься, черт бы побрал вас, мелких засранцев. Рантаро знает и даже готов согласиться, что идиот, что опять несет бред, но ему это нужно, ему нужно хотя бы попытаться увидеть мир, не окрашенный в больнично-белый, и Рантаро может ему это показать так, чтобы не было страшно, чтобы не было больно. Рантаро обязательно покажет ему все правильно. – Ты действительно идиот, Амами, – вздыхает врач, и Рантаро уже открывает рот, чтобы согласиться и озвучить все имеющиеся на руках доводы, как мужчина устало добавляет, разминая затекшую шею, – Дам тебе два часа. До обеда. Если ему станет хуже – не подпущу твою задницу даже к больничным воротам, уяснил? Рантаро не может сдержать глупую улыбку и кивает, чувствуя себя победителем. Наконец-то у Кокичи будет возможность получить маленький кусочек обычной – своей – жизни.

***

С утра в четверг Рантаро не идет на пары. Лежит, смотрит в потолок, думает, а что если Кокичи не захочет выходить, он ведь его даже не предупредил, хотел сделать сюрприз, а что если он и правда пока что не готов. Что если он сам опять слишком торопит события, опять все портит. Рантаро не знает, какой ответ дать самому себе. За окном жарко, конец июня, к обеду вообще пекло будет. Это хорошо, что у нас время до обеда, думает Рантаро, это очень хорошо, может, даже в том кафе людей будет немного, жара их всех распугает, замурует в прохладе собственных домов. Рантаро лежит на прохладных простынях и чувствует, как мелко-мелко трясутся руки. Нет, говорит себе он, как можно быть таким тряпкой, надо взять себя в руки, он же там ждет, хоть и не скажет об этом, но все равно ждет его. Кокичи действительно ждал его: вскакивает, как только слышит скрип больничной двери, чуть не запутавшись в полах больничного халата, не знает, куда девать руки, вглядывается в его лицо. Рантаро знает, что выглядит он сейчас даже хуже, чем во время экзаменов: бледный, глаза опухшие от бессонной ночи, улыбка натянутая и вымученная. Но Рантаро все равно пытается улыбнуться, отгоняя от себя ненужные мысли, говорит ему, что сегодня они пойдут гулять. Кокичи недоуменно склоняет голову в немом вопросе, когда Рантаро достает из рюкзака майку и шорты, мнет их в руках, не решаясь надеть. Но он одобрительно кивает, разрешает сегодня побыть в своей одежде, и Кокичи снимает свою вторую больнично-белую кожу. Рантаро молча смотрит в окно, чтобы не смущать его, ждет, пока Кокичи переоденется, и идет с ним к больничным воротам. Кокичи неуверенно оглядывается, идет нетвердым шагом, но Рантаро рядом, Рантаро разговаривает с ним, и Кокичи понемногу успокаивается. Все это кажется ему новым, необычным, ведь раньше он видел это только через окно своей палаты, а теперь оно все такое близкое, протяни руку – и дотронешься. Рантаро предусмотрительно выбрал кафе недалеко от больницы, они доходят минут за десять, и вот они уже в оказываются в прохладном пустом зале. Он ведет Кокичи к прилавку, показывает на уставленные красивыми десертами полки, говорит ему, выбирай, что захочешь, это все вкусное, сегодня можно, не бойся. Кокичи переводит взгляд с Рантаро на полки и обратно, не знает, что выбрать, не знает, что вообще нужно делать, и поэтому указывает наугад дрожащим пальцем. Кокичи хочет у него спросить, что все это значит, но голос не слушается, застревает в горле, и он решается произнести хоть что-нибудь, наблюдая за всем тревожным недоверчивым взглядом. Когда официантка приносит к их столику поднос с чаем и кусочком торта, Кокичи даже не сразу замечает маленький огонек свечи. Кокичи округляет глаза, прячет под стол трясущиеся руки, когда Рантаро улыбается ему, сидя напротив: – С днем рождения, Кокичи. Мир перед глазами расплывается на мутные пятна, Кокичи размазывает горячие слезы по лицу, а Рантаро тихо смеется, говорит ему, что на день рождения никто не плачет, глупенький, все же хорошо. Все же хорошо. Кокичи кивает, трет дрожащими руками мокрые щеки, пытаясь остановить слезы, потому что нельзя плакать в свой день рождения. Даже если это слезы бессловесной радости.