Согласно статистике...

– Отряд, стройся! – приказала мадам Васкес, суровая тренерша и беспристрастная судья всех спортивных соревнований лагеря, и дети тут же выстроились в шеренгу. – Миддлтон, сколько раз повторить, чтобы ты запомнил, что твое место в ряду после О'Коннелл? – Простите, мэм, – уныло проговорил Генри Миддлтон и под хор ехидных смешков, с которыми он, похоже, уже свыкся, поменялся местами с Вики О'Коннелл. После того досадного случая с чаем в столовой он еще не раз попадал в неприятности, и каждый раз свидетелями его оплошностей становилось все больше и больше народу. Окончательно неприятную известность за ним закрепил эпизод с брекетами, которыми он каким-то неведомым образом зацепился за качели на детской площадке. Сейчас же бедный Генри изо всех сил пытался делать вид, что ничего не произошло, но его бледное лицо уже пошло пятнами, предвещающими бурную истерику. Мэттью Генри было по-человечески жаль. Он определенно не заслужил такого к себе отношения, но и поделать с насмешками ничего не мог, кроме как спровоцировать своей неуклюжестью новые. – Сегодня играем в вышибалы, – огласила на все поле мадам Васкес и тут же красноречиво подняла правую руку, прекращая волнения. – Делимся на две команды, кто хочет быть капитаном? – Я! Я хочу! – перекрикивая всех, отозвался Дик и вышагнул из шеренги. – Дайте мне! Мэттью нахмурился. Дик, отобравший у него кровать, был больной мозолью всего отряда. На виду у воспитателей и вожатых он всегда вел себя образцово-показательно, не придерешься, но стоило ему остаться без присмотра, начинался хаос. Так, недавно он довел одну из младших девочек до слез, подвесив забытую ею куклу за ногу в коридоре под потолком. Девочка стояла под ней, тянула ручонки, вставала на носочки и подпрыгивала изо всех сил, но по понятным причинам достать не могла. Мэттью пытался снять куклу, однако даже со стулом ему не хватило роста, чтобы стать для малютки героем, каким призывало быть выбранное для отряда имя. «Героем» в итоге стал Дик, который легко дотянулся до куклы и вернул ее владелице. Девочка визжала от радости, а остальные дети восхищались смелостью и доблестью мальчишки, тогда как Мэттью с нескрываемым скептицизмом препарировал его взглядом. Очевидно, что куклу подвесил он, раз только ему оказалось под силу ее снять, почему остальные этого не понимают? – Хорошо, Брук, ты первый капитан, а вторым будет... – мадам Васкес задумчиво обвела толпу взглядом. – О'Коннелл, почему бы тебе не попробовать? Услышав свое имя, Вики горделиво выпятила грудь и вышла вперед, с азартом глядя на Дика. Тот вздыбился. – Это мне, что, против девчонки сражаться?! Не хочу против девчонки, это же поддаваться придется, а я поддаваться не умею. – А вот и не придется! – подбоченилась Вики. – Хотя, конечно, если очень хочется проиграть, то валяй, но я надеялась, что это будет честный и равный поединок. – Я тоже, – прыснул Дик, – поэтому не хочу играть против девчонки! Вики показала язык, а мадам Васкес снова подняла руку, прерывая распри. Самое время, потому что Вики, эта рыжая фурия, хоть и была особой женского пола, не боялась вообще ничего и отчего-то очень любила бросить кому-нибудь вызов. Ее не пугали опасность, грязь, пауки и задиры, так что сейчас она вся исходила нетерпением, ожидая, когда сможет задать Дику взбучку. – Так, капитаны, по очереди называйте имя того, кого берете к себе в команду, пока все не будут разобраны. Первым свой выбор сделал Дик, забрав себе сразу двоих – Стивена и Люка, их с Мэттью общих соседей по комнате. Ряды детей стремительно редели, и в конце из всей шеренги осталось только двое: Мэттью, которого до последнего никто не желал выбирать, и Генри, который умудрялся испортить все, к чему прикасался. Из двух зол Дик предпочел выбрать именно последнего. Через не хочу подозвав к себе до невозможности обескураженного чужим выбором Генри, он с превосходством глянул на Мэттью, которому разом стало тошно. Вероятно, будь он таким, как Дик, его бы этот выпад задел, но, к счастью, они на принципиально разных уровнях развития. – Команды, по местам! – скомандовала мадам Васкес и, как только все разошлись по разным частям поля, пальцами отсчитала три секунды, после чего оглушающе свистнула. Игра началась. Пытаясь увернуться от мячей, летающих туда-сюда с огромной скоростью, и перехватить хотя бы один, Мэттью рыскал по полю, когда прямо перед ним пулей пролетел крученый мяч, а следом еще один, но уже сзади. Обернулся же он как раз вовремя, чтобы увидеть, как Дик запульнул в него новый снаряд, и отпрыгнуть в сторону. Так вот какова его тактика. Дик сделал все возможное, чтобы Мэттью оказался в другой команде, где на потеху всем можно гонять неприятеля мячами. Увы, он и не догадывался, с кем имеет дело. Задержавшись на секунду на месте, Мэттью наспех оценил положение игроков, скорость и направление ветра, и, прикинув траекторию, кинул подобранный мяч. Тот, успешно обогнув игроков его команды, по дуге полетел прямиком в Стивена, который, увлеченно преследуя дразнящих его девочек, угрозу заметил слишком поздно, за что поплатился и вылетел из игры. Мяч же рикошетом от него полетел дальше, в Люка. Люк, спохватившись, попытался увернуться, но тоже не успел. Теперь же отбитый волейбольным приемом в сторону мяч направлялся прямиком в лицо Дику. А учитывая, что расстояние между мальчишками было ничтожным, уже в следующую секунду Дик выл волком, держась за лоб. – Да! – радостно воскликнул Мэттью, когда вдруг ему в спину прилетел сильнейший удар, сбивший с ног и заставивший прокатиться по траве. – Тайм-аут! Тайм-аут! – сорвалась с трибун мадам Васкес, яростным свистом останавливая игру. – Я же просила не бросаться мячами в спину! Это травмоопасно! Признавайтесь, кто это сделал? – Мэм, кажется, это был я... – взгляды всех присутствующих устремились на Генри, который аж скукожился от неловкости. – Простите, я не хотел, честно... – Миддлтон... – раздраженно помассировала виски мадам Васкес. – Свободен! Вы все свободны! – она сделала паузу. – Кроме тебя, Лемье, пойди сюда. Она грозно насупилась и встала в позу, из-за чего Мэттью, покрывшись холодным потом, первым делом подумал о последующем выговоре, но тут же успокоился. С чего бы это? Он действовал в рамках правил, и если потребуется это доказывать, то так тому и быть. Он не отступит. – Вы хотели со мной поговорить? – заводя руки за спину, спросил он. – Так точно, – ответила мадам Васкес, почесывая подбородок. – Честно сказать, впервые такое вижу, чтобы ребенок твоих лет выдал такую комбинацию. Давно играешь в вышибалы? – Нет, мэм, это была моя первая игра. Мадам Васкес недоверчиво сощурилась, но Мэттью говорил правду. Это была первая игра, в которой он принимал непосредственное участие. До сих пор он лишь наблюдал, как играют другие, и делал выводы. – Ладно, не хочешь, не говори, но имей в виду, я бы хотела видеть тебя в турнире. Вы с О'Коннелл, Бруком и, прости господи, Миддлтоном могли бы составить отличную команду, – она пожевала губу. – Ну и Торн к вам добавить, вообще будет то, что надо. Она тоже неплохо играет, хоть и видно, что опыта никакого, зато потенциала будь здоров. Немного практики, и все будет, надо только ее чуть подтянуть... почему бы не тебе, например? Решено, берешь Торн и тренируешься с ней дополнительно, понял? Спорить с тренершей Мэттью не стал, потому кивнул и, потирая ушибленную поясницу, направился к корпусу. В его планах было воспользоваться свободным временем с толком: смазать ушиб мазью, полежать в кровати с захваченной из особняка книгой о венчурных капиталах и позвонить Верджи, чтобы отчитаться о вчерашнем дне, но ничему из этого не суждено было случиться. На его пути в прямом смысле встал озлобленный Дик. – Думаешь, тебе сойдет с рук то, что произошло на поле? Даже не думай! – он показательно выставил перед Мэттью кулак, продемонстрировав зажатый в нем лист с его приветственной анкетой. – Ты здесь никто, зазнайка, запомни, потому что таких, как ты, здесь никто не любит. Дик разорвал лист на мелкие клочья, бросил их в Мэттью, на лице которого не дрогнул ни один мускул, и потоптался сверху ногами. Дождавшись, когда Дик упьется собственным мнимым превосходством и уйдет, Мэттью поднял разбросанные по полу куски бумаги и, выкинув их в урну, пошел к Кэтти выпрашивать чистые листы. Ему не особенно хотелось снова писать то же самое, но только что в голове возникла одна чудесная идея, и он намеревался во что бы то ни стало воплотить ее в жизнь. Пора поставить Дика на место. Однако, как известно, путь к успеху тернист, и пока что неприятности продолжались. Вернувшись в корпус после обеда, Мэттью увидел, что дети стоят вокруг доски и что-то бурно обсуждают. Оказалось, его новая анкета, повешенная взамен старой, не прожила и часа – прямо сейчас поверх нее красовалась огромная корявая надпись «ДЕВЧОНКА!». – Ого, надо же, ты, оказывается, в девчонки заделался. И как оно? – специально громко заголосил Дик, увидев в толпе Мэттью, и положил ему руку на плечо. Мэттью хотел сбросить ее с себя, но Дик вцепился так крепко, что любая попытка высвободиться оканчивалась провалом. – Не переживай, девчонок я в обиду не даю, так что если вдруг кто за косичку дернет или юбку задерет, ты приходи, я за тебя горой встану. В толпе послышалось едкое хихиканье. Увидев, что его поддерживают, Дик продолжил: – А если вдруг что-то надо сложное сделать или тяжелое поднять, так это запросто. Исключительно для тебя я готов даже полдником пожертвовать, помощь девчонкам – обязанность любого пацана. Толпа зашлась еще пуще. Мэттью с напущенным безразличием сносил издевательства, соображая, как бы с минимальными потерями выкарабкаться из переплета, как вдруг к ним выступила Эмма, светловолосая девочка с голубыми глазами, сидящая напротив в столовой, которая с неудовольствием наблюдала за этим спектаклем, пока ее терпение не лопнуло. – Ричард Брук, немедленно прекрати! – заявила она, топнув ногой. – Во-первых, ты подаешь плохой пример своим неприемлемым поведением, а во-вторых, что плохого в том, чтобы быть девчонкой? Дик, с любопытством выслушав ее, рассмеялся, да так заразительно, что подхватили все. – Да нет, ничего плохого, – ответил он, подталкивая Мэттью к Эмме, – если ты девчонка. Принимай пополнение, в ваших рядах прибыло. И он, не переставая хохотать, вышел из корпуса в сопровождении вторивших ему детей. – Ты в порядке? – спросила Эмма, вглядываясь в бледное отрешенное лицо Мэттью. – Если хочешь, я... – Я в порядке, – бескомпромиссно бросил тот и на негнущихся ногах рванул на улицу. На самом деле он совсем не в порядке, но признаваться в этом было равно признанию, что он слабак и та самая девчонка, которую вечно дергают за косички и юбку. Отец его за слабость по головке не погладит. Это пройдет. Да-да, пройдет. Надо только переключиться на что-нибудь другое, провести время в одиночестве за каким-нибудь полезным занятием. Ноги сами привели его в библиотеку. Гуляя меж полок, он больше думал о том, что умудренный опытом Жан Этьенн был прав, и дети его ни за что не примут и не поймут, чем выбирал книги для чтения. – Тебе что-нибудь подсказать? – послышался знакомый голос за спиной, и Мэттью обернулся. С участливым видом за ним следила женщина в очках на цепочке, что встречала детей в день приезда. – Нет, мадам Маттини, – покачал головой Мэттью, – спасибо, но я сам справляюсь. – Замечательно, – улыбнулась та. – Однако я вынуждена предупредить, что библиотека закрывается через десять минут, и если вдруг ты хочешь что-то взять, то стоит поспешить. Мэттью вздохнул. Сплошное невезение. Даже насладиться желанной тишиной не получится. – У вас есть «Собор Парижской Богоматери», желательно издание 1937 года? – спросил он, однако завидев удивленный взгляд библиотекарши, шлепнул себя по лбу. – Забудьте, у вас же здесь нет книг на французском. Произнеся эти слова, Мэттью совсем расклеился. Он скучал по дому. Здесь, в лагере, ему тесно. Ему не дают заниматься важными и серьезными делами, заставляя заполнять бесполезные анкеты и носиться по полю. Нет любимых книг с потрепанными корешками, которым лет больше, чем ему, Верджи и отцу вместе взятым. Нет возможности поиграть на фортепиано в четыре руки бок о бок с отцом. Ему всего этого, еще пару дней назад казавшегося осточертевшим, не хватало так сильно, что он едва не расплакался. Ну, по крайней мере, так это ощущалось, хотя на самом деле выражение его лица стало мрачнее некуда, что испугало мадам Маттини. Присев, она положила ладонь на плечо мальчика и мягко произнесла: – Нет, к сожалению, книг на французском у нас нет, есть только на английском и итальянском. – Итальянском? – оживился Мэттью. – Я бы взял себе парочку. Видите ли, я изучаю испанский и итальянский, поэтому практика лишней не будет. – Что ж, в таком случае буду рада помочь с изучением языка, но вынуждена предупредить – эти книги принадлежат мне, и я сильно ими дорожу. Могу ли я рассчитывать на то, что получу их обратно в целости и сохранности? – Безусловно, мэм. Даю слово Лемье, что буду оберегать их как зеницу ока и верну в первозданном виде до отъезда из лагеря. Торжественную клятву мадам Маттини приняла и, закрыв библиотеку, наказала следовать за ней. Остановились они только перед входом в корпус, отличавшийся от остальных размерами. Чуть позже Мэттью узнал, что именно здесь жил весь персонал лагеря, от уборщиков до самого директора. – Не стой в проходе, заходи, – пригласила его мадам Маттини, когда он оказался на пороге ее личной и чертовски уютной комнаты. Здесь все принадлежало исключительно библиотекарше, так что интерьер отлично соответствовал ее роду занятости. Пожалуй, процентов восемьдесят всего периметра комнаты занимали книжные стеллажи. Только одна стена была свободна от них – та, в которой зияло окно. Перед окном, тем не менее, стоял письменный стол, почти целиком заваленный все теми же книгами. Книги были везде: на кровати, стуле, тумбочке, по углам и даже на пианино, сиротливо прижавшемся к столу. – Чувствуй себя как дома, а я пока найду то, что должно тебя заинтересовать, – сказала ему мадам Маттини, после чего принялась за поиски. Мэттью же ничего не оставалось, кроме как пожирать пианино взглядом. – Простите, можно я... – не удержавшись от соблазна, указал он в его сторону. Обернувшаяся мадам Маттини пожала плечами. – Только если тихо. Мы же не хотим шуметь, правда? Мэттью не хотел. Шуметь – не его стихия, а вот извлекать из инструмента приглушенные ноты, складывающиеся в меланхоличную мелодию, вполне себе. Наконец он мог потеряться в музыке, отпустить невзгоды прошедшего дня, забыть о Дике и хотя бы на минуточку действительно почувствовать себя как дома. Мадам Маттини же ожидала, что сейчас Мэттью начнет бездумно тыкать в клавиши или наигрывать прилипчивый мотив «Собачьего вальса», но не тут-то было. Отвлеченный от книг слух уловил нечто куда более трогательное и проникновенное, чем незамысловатая песенка. – Невероятно, – заключила она, похлопав закончившему играть Мэттью. – Это был Бетховен? – Да, соната номер семнадцать, ре минор. Одна из моих любимых, помогает выкинуть ненужные мысли из головы. Вам правда понравилось? – Не то слово. Кто научил тебя играть? – Жан Этьенн Лемье, мой отец, – Мэттью опять повесил голову. – Раньше мы с ним часто музицировали вдвоем, устраивали импровизированные концерты, разучивали мелодии... – А теперь? – выдержав паузу, спросила мадам Маттини. Она боялась, что вопрос заденет мальчика за больное, но Мэттью с готовностью ответил: – А теперь он слишком занят работой. Наступили тяжелые времена, так он сказал, компании нужна твердая рука, а я уже вырос и могу самостоятельно о себе позаботиться. – Самостоятельно? Но сколько же тебе лет? – Одиннадцать лет, семь месяцев и шестнадцать дней. Мэттью назвал эти числа без малейшей запинки. Словно постоянно держал их в голове или обладал такими математическими способностями, какие позволили бы ему высчитать их за рекордные сроки. Все сильнее он удивлял успевшую повидать не одного ребенка мадам Маттини. – Знаешь, – произнесла она, – можешь приходить сюда по вечерам, после пяти часов, если снова захочешь сесть за пианино. Я, конечно, не твой отец, но с удовольствием послушаю твое исполнение, обсужу любую тему или сыграю дуэтом.

***

– Ах ты, дьявол, ну я тебя в следующий раз! Мистер Моррисон рвал и метал. Сведя мохнатые брови к переносице, охранник недовольно глядел на сидевшего напротив него Мэттью, губы которого в противовес расползлись в улыбке. На узком столе между ними ютились чашка с остывшим кофе, монитор компьютера с клавиатурой и мышкой и шахматная доска. Она-то и стала причиной недовольства мистера Моррисона. Он только что потерпел очередное поражение от какого-то мальчишки, и это, конечно, не могло его, заядлого любителя шахмат, не разозлить. – Я рад, что вы готовы сыграть еще, сэр, – сметая с доски оставшиеся после победы фигуры и расставляя их заново, проговорил Мэттью. – Обычно все сдаются после трех попыток. – И я понимаю, почему, тебя ж попробуй обыграй! – пробубнил мистер Моррисон, поглаживая свою густую бороду. – Экая к нам диковинка попала... Пока другие детишки знай себе на улице носятся, радуются лету, этот сидит в темной каморке с угрюмым стариком и рубится в шахматы. – Ну что вы, сэр, вам еще далеко до старика, – делая первый ход, сказал Мэттью. – По данным Всемирной организации здравоохранения вы можете считаться стариком, если вам от семидесяти пяти до девяноста лет. Я больше скажу, вы даже в разряд пожилых не входите, так что не спешите взрослеть, как сказала одна замечательная женщина. Мистер Моррисон фыркнул, напомнив Мэттью его любимого жеребца Вильгельма, оставшегося в Торонто. Вилл, пусть и был конем, сумел стать мальчику настоящим другом, поэтому случайная ассоциация заставила взгрустнуть. Охранник, верно подметив перемену настроения, вздохнул. – Чего сопли развесил? Иди-ка ты лучше погуляй, ей-богу, твои друзья ведь ждут тебя, а ты тут прячешься... – Никто меня не ждет, – возразил ему Мэттью, склонившись над доской, и сделал вид, будто усердно раздумывает над следующим ходом. – Нет у меня никаких друзей. Пожалуйста, ходите, ваша очередь. – Так вот оно что... – протянул мистер Моррисон. – Значится, тебя в коллектив не приняли? – Ерунда, – Мэттью отрицательно мотнул головой. – Я отлично справляюсь, просто нет желания тратить ценное время на... – он поджал губы, – на бестолковую беготню и не менее бестолковые разговоры. Пожалуйста, сделайте ход. – Значится, не приняли, да, – подытожил мистер Моррисон. – Слушай, неприятно, конечно, мне ли не знать, меня в далеком прошлом товарищи мои тоже не сразу признали. Пришлось характер показывать, постоять за себя. Один раз даже до драки дошло, но я не уступил, и с того момента меня уважать начали, считать свойским парнем. Ты, если что, не дрейфь и помыкать собой не давай. Лучше разок показать, что из себя стоишь, дабы потом насмешки вечно не слушать. – Любопытно, – Мэттью сощурился. – А что если ты пацифист и против применения насилия по отношению к кому-либо? Есть ли методы более дипломатические? – Чего не знаю, того не знаю, но, правду говорю, один раз кулак выбросишь, и вопросов к тебе больше ни у кого не будет, – усмехнулся мистер Моррисон. – Ты эту свою дипломатию брось, от нее толку мало. Мэттью крепко задумался. Не над тем, чтобы бросить дипломатию, но над тем, чтобы выбросить кулак. – Сэр, у меня к вам есть деловое предложение: как насчет того, чтобы вы обучили меня своей технике самообороны, а я взамен показал вам несколько выигрышных партий, которые гарантированно приведут вас к победе? Вы очень плохо видите позиции, оттого и теряете преимущество, а так я мог бы объяснить, где вы ошибаетесь. – Ну, я даже и не знаю... – нахмурился мистер Моррисон. – Я все-таки охранник, а не учитель, не в моей это, как сказать... – Компетенции? – подсказал Мэттью. – Компетенции, – кивнул тот. – Мне начальство голову открутит, если узнает. – Оно не узнает, – заверил его Мэттью. – Даю слово Лемье, что наше соглашение останется сугубо конфиденциальным, – и, увидев вопросительный взгляд мистера Моррисона, пояснил: – умрет вместе со мной. К тому же, помимо партий, обещаю приносить вам булочки из столовой. Я все равно на безмучной диете. – Так и быть, чертяга, убедил, – хлопнул по столу мистер Моррисон, – покажу и расскажу все, что знаю, но рот держи на замке. Понял, вымогатель? Мэттью, кивнув, по-кошачьи улыбнулся. – Я не вымогатель, сэр, я бизнесмен и будущий успешный финансист. Встречи проходили регулярно: каждый день после завтрака Мэттью приходил в будку охраны, слушал и в меру своих возможностей и возможностей будки воспроизводил услышанное. Мистеру Моррисону Мэттью импонировал: он был похож на него самого в далеком детстве, хитрый и смелый, но только более... сообразительный, что ли? Сила ума, однако, не равнялась силе физической, о чем мистер Моррисон не забывал напоминать подопечному. – Ты шустрый малый, разговору нет, но хилый уж больно. Тебе бы массу набрать, мышцы развить, глядишь, среди пацанов равных не будет, – он крякнул, – а девчонки по уши влюбятся. Мэттью к идее влюбленных по уши девчонок остался равнодушен, но советом не пренебрег, начав усиленно тренироваться. – Думаешь, жалкое подтягивание поможет тебе со мной сравниться? – услышал он голос Дика за спиной во время одной из тренировок. – Экстренные новости: не поможет! Момент для атаки был выбран крайне удачный: Мэттью висел на перекладине, весь красный и потный, и нападения не ожидал. Дик с готовностью этим воспользовался и, злобно хохоча, сдернул с противника кроссовки. – С чего ты вообще взял, что я пытаюсь с кем-либо сравниться? – спрыгнул на землю Мэттью и отряхнулся. Главное сохранять спокойствие. – Я тренируюсь, потому что мадам Васкес включила меня в команду по вышибалам от нашего отряда. Я должен быть в лучшей форме, как и ты, потому что тебя она тоже хотела бы видеть в составе, – Мэттью протянул ему руку. – Так что, может быть, ты захочешь отдать мне кроссовки и присоединиться к тренировке, зная, что от тебя зависит успех команды? Дик застопорился. Он ожидал, что Мэттью, как и любая другая его жертва, будет канючить вещи обратно, стоять на коленях и хныкать, но ничего подобного. Этот мелкий наглец стоял с гордо поднятым подбородком, смотрел так, словно это Дик нуждался в помощи, и при этом ни капельки не злился! – Нужна мне твоя тренировка! – бросил он сначала эти слова, а следом и кроссовки. – Я и без того всегда и ко всему готов! – Хорошо, – все так же дружелюбно согласился Мэттью, обуваясь. – Не нужна, так не нужна. Если что, ты знаешь, где меня искать. Уходя под пышущим ненавистью взглядом Дика, он думал, что этот ход принес ему победу. Что партия разыграна, а соперник снова оставлен с носом. Как же он ошибался. Этим вечером его ждал сюрприз. Неприятный, естественно. Подвоха стоило ожидать еще тогда, когда вся троица во главе с Диком сначала подозрительно тихо вела себя на ужине, а потом, несмотря на вечернюю прохладу, завалилась в беседку, вместо того чтобы вернуться, как обычно, в комнату и бесить Мэттью своими криками. Тем не менее, причину странного поведения он понял сразу же, как только вошел в спальню. Вся комната провоняла клеем и гарью. Источник вони нашелся моментально; пах шкаф. Точнее, не сам шкаф, а то, что было внутри. Все вещи Мэттью от курток до нижнего белья были измазаны густой клейкой жижей и посыпаны сверху чем-то, что напоминало куски поролона и обожженной бумаги. Он отодрал одну из бумажек ногтем, чтобы убедиться в очевидном: это все тридцать семь его анкет, заполненных заранее, чтобы каждый раз экстренно заменять испорченную на новую. Кусками же поролона оказался матрас, безжалостно распотрошенный ножницами, найденными под кроватью. Слыша, как в виске стучит пульс, Мэттью метнулся к чемодану и раскрыл его. Внутри, какое счастье, не было клея, но был один-единственный кейс, и кейс этот дьявольская троица тоже успела потрогать. Об этом свидетельствовали две вещи: первая – он лежал под другим углом, нежели Мэттью его оставлял, вторая – на индикаторе у ручки светился красный сигнал, который появлялся каждый раз, когда кейс пытался вскрыть кто-либо, кроме владельца. Видимо, Дик или кто-то из его приспешников нечаянно, а может, и специально, приложил свой палец к сканеру, зафиксировавшему попытку взлома. Мэттью дотронулся до сканера, и сигнал погас, а замки щелкнули, открывая потаенные внутри кейса немногочисленные сокровища. Всего-то некоторые важные документы, новый мобильный телефон, блокнот для записей, набор запасных ручек, две фотографии, на одной из которых были изображены Мэттью и отец, а на другой Мэттью и Верджи, подаренные Гретой открытки с видами Торонто, упаковка мятной жвачки и книги мадам Маттини. Их Мэттью на радостях аж прижал к груди. Было бы ужасно, если бы эти вандалы испортили книги, которые он пообещал вернуть в идеальном состоянии. Снова закрывая кейс и пряча его в чемодан, Мэттью задумался о том, что ему теперь делать. Безусловно, самым простым выходом станет рассказать обо всем взрослым, уж они-то смогут приструнить Дика, но как после такого смотреть отцу в глаза? Стоит только истории оказаться за пределами комнаты, как она станет достоянием всего лагеря, а он – героем сплетен, шуток и грандиозного скандала. Нет-нет, отец должен гордиться им, знать, что его сын может самостоятельно решить проблему и выйти сухим из воды. Он всегда говорил, что настоящий Лемье хорош во всем, нет ничего, где он не был бы лучшим. Так как же может получиться, что его, Мэттью Лемье, обыграл простой мальчишка из Америки? Однозначно, он справится с этим самостоятельно. Осталось только придумать как. Однако думать в условиях, полных клея и пепла, тяжело, потому Мэттью решил действовать наверняка. Он все оставил как есть и пошел к мистеру Моррисону. – Здравствуйте, сэр, – зайдя в каморку к дремавшему на стуле охраннику, произнес он, словно задыхаясь. На самом деле, конечно, он не задыхался, но отчаянные времена требуют отчаянных мер. – Надеюсь, вы можете мне помочь... – Что случилось, парень? – тут же напрягся мистер Моррисон. – Что ты тут делаешь? Уже поздно, скоро отбой! – Мне плохо, мистер Моррисон, – проблеял Мэттью, цепляясь за кресло. – Пожалуйста, отведите меня в медкорпус. Мистер Моррисон, бледный как поганка, без раздумий подхватил мальчика под локти. Притворяясь, что едва может волочить ноги, Мэттью внутренне ликовал, охранник оказался донельзя доверчивым. В медкорпусе их встретила молодая медсестра, уже почти провалившаяся в сон, но встрепенувшаяся, когда хлопнула входная дверь, и внутрь ураганом ворвался мистер Моррисон с ребенком под боком. Выслушав его сумбурную речь, она повела Мэттью в палату. – Лежи, тебе нужен покой, – сказала она, не обращая внимания на все еще присутствовавшего в палате мистера Моррисона. – Нужно померить температуру. – Не могу ли я попросить у вас чая? Пожалуйста, в горле пересохло... – притворно прохрипел Мэттью. Медсестра вскочила с места. – Конечно, сейчас! – выбежала она в коридор и через пять минут вернулась с кружкой, полной горячего чая, и градусником. – Пей. Мэттью, зажмурившись, залпом выдул весь чай. Горло обожгло изнутри, на глаза навернулись слезы, и, объективно, стало еще хуже, чем до этого, но мальчик не подал виду, тем более что спасительная прохлада градусника во рту чуть снизила болевые ощущения. – Боже мой, да у тебя жар! – воскликнула медсестра, забрав градусник. – Все, сейчас дам тебе жаропонижающее, а потом точно спать! Сон – лучшее лекарство. Мистер Моррисон, вынуждена просить вас покинуть помещение. Выйдя из палаты, где под толстым слоем одеяла лежал лжебольной Мэттью, медсестра и охранник переглянулись. – Бедный-бедный мальчик! – запричитала медсестра. – Свалиться с температурой посреди смены, ему ж теперь ни на танцы, ни на игры, ни с друзьями не погулять. Никаких развлечений! – Это да... – протянул мистер Моррисон. – Но вы, дорогуша, зря распереживались. Мальчишка-то он необычный, ему игры да пляски к черту не сдались, он мне так сам сказал. У него одна отрада – в шахматы порубиться да книги почитать. Вы ему библиотеку тут организуйте или шахматный кружок, так он рад будет, – охранник глянул на дверь с какой-то жалостью. – Уникум он у нас, вот.