Чертополох и лилия

Нимало не смущаясь громкими криками протеста, оборотень подхватил Гермиону на руки и поволок из зала кухни прочь. Её кулачки били его по спине, она пыталась пинать его и вырываться всеми силами, но он только усмехался лишний раз, — хватка была железной. Он потащил девушку наверх по узкой дощатой лестнице. Комната, куда они попали вслед за этим, оказалась совершенно небольшая, узкая, обшитая деревом, и более походила на простой сарай или штаб вроде тех, что каждый почти сколачивал себе в детстве на дереве. Ровно как и на кухне, по углам здесь валялся какой-то хлам, очертания которого смутно чернели в полумраке... Но главным было не это, а то, что в комнату сквозь распахнутое чердачное окно проникал свежий вечерний ветер, а на её лицо падал мерцающий бледный свет звезд, и небо на их фоне казалось глубокого, густого синего цвета. Оборотень опустил её на низкую постель, накрытую темным грязным покрывалом, но едва Гермиона приподнялась, осматриваясь, как он тут же сел рядом и заставил лечь обратно, затем для верности сам лёг сверху и придавил к постели своей тяжестью. Губы его касались её шеи. Она чувствовала кожей, как он втягивает носом её запах и, наверное, прикрывает глаза от наслаждения. Неудивительно. От самого него пахло разве что застарелым потом, немытым телом, выпитым недавно хмельным напитком и — самую малость — лесом. Любая туалетная вода на этом фоне покажется райским ароматом. Даже такая приторная и безвкусная, как у неё, ведь Гермиона никогда не считала себя наделенной изысканным вкусом и любила самые обычные сладкие цветочные запахи. Но теперь было совсем не время размышлять на эти темы. Она чувствовала, как он вжимается в неё своей промежностью с горячим стоящим членом, нервно вздрагивает, делает несколько ложных фрикций. Руки оглаживали её плечи, пробирались под блузку, стягивали её бесцеремонно, обнажая грудь... Жадные губы приникли к нежной коже на груди, вылизывая кожу вокруг сосков и чуть прикусывая их. Похоже, ему доставляло только лишнее удовольствие наблюдать за тем, как она боится его и отодвигается всё дальше. Позади была только спинка кровати, а за ней стена, и бежать здесь было решительно некуда. — Отпустите меня! Нет, нет, нет, вы не посмеете... Я буду кричать, и громко... Разбужу всех остальных! — пообещала она. Он тихо рассмеялся. — Ах, как страшно. Думаешь, все так и побегут тебя спасать от коменданта лагеря? Ну же, подумай сама, кому ты нужна тут? Прелесть моя, ты ведь умненькая девочка! — Вам нужна, например, — ответила она, пытаясь всеми силами упереться в его грудь, чтобы отпихнуть его подальше. Он вновь рассмеялся, но тут же разозленно прикрикнул: — Лежи смирно, если не хочешь, чтобы я трахал тебя под обездвиживающим заклятьем! И в знак серьезности намерений потянулся за палочкой. Гермиона замерла, вообразив себе эту перспективу. Хорошо, если он будет один, но что, если разозлится и позовет на забаву дружков? — Правильно... Хорошая девочка. Он снова уткнулся в её шею, целуя, почти вылизывая кожу, коснулся ртом её губ. Пальцы его руки между тем задрали подол её юбки и проникли туда, где она сама дотрагивалась до себя лишь во время душа. И пальцы эти ласкали её, продвигаясь вглубь и раздвигая складочки, умело нажимали в какой-то точке так, что хотелось вскрикивать... Нужно было действовать, нужно было бежать, а она... Она не могла. И дело было даже не в том, что оборотень был слишком силён и не отпускал её: просто ноги вдруг как-то разом ослабли, и оставалось лишь безвольно лежать под ним и вздрагивая, терпеть его грубые ласки. Он не был слишком щедр на них и довольно быстро приступил ко главному, спустив штаны и продемонстрировав твердо стоящий член — и надо было признать, что размерами он превосходил Рона. Правда, ничего хорошего это не сулило, одну лишь боль, несмотря на все приготовления. Развел её бедра, взял за талию, пододвинув к себе вплотную, и толкнулся внутрь. Сильнее всего Гермионе хотелось сейчас сдержать крик и уткнуться лицом в подушку, но она лежала на спине, с запрокинутой головой, и могла смотреть только вверх, на холодные и безразличные к её крикам звёзды. У неё невольно от боли вырвался стон, который, кажется, только распалил оборотня ещё сильнее. Он тихо зарычал сквозь зубы и начал двигаться с удвоенной силой. После нескольких движений вошел в неё на полную длину и замер ненадолго. — Ты точно не девственница, прелесть? Гермиона не отвечала. Он стер пальцем блеснувшую у её глаза слезинку. Склонил голову на бок, заботливо рассматривая, нет ли крови в промежности, но потом, по-видимому, остался полностью удовлетворен увиденным, и продолжил, удобнее подхватив девушку за поясницу. Входил раз за разом на всю длину, заставляя чувствовать её желание зарыдать от боли и застонать от удовольствия одновременно. Сперва Гермионе казалось, что такой большой прибор разорвет её, то теперь ощущение переполненности и болезненного трения захватило так, что хотелось, чтобы оно длилось и длилось как можно дольше, не прекращаясь, — и Скабиор, судя по его разгоряченному лицу, хотел того же. Он то замедлял темп ненадолго, то ускорял, то приотпускал её, позволяя расслабленно лечь, то с силой заставлял вжаться в себя, удерживая на весу. В один момент он сам лег сверху, прижавшись всем телом, толкнулся последний раз, — и она почувствовала, как разливается внутри горячее семя. Захотелось вдруг почему-то зарыдать от всей этой боли, от унижения, от собственной слабости, от того, что изменила сейчас Рону, хоть и не хотела, но так и не смогла сопротивляться магнетизму оборотня до конца... На её счастье, оборотень глубоко вздохнул, прижался к ней последний раз и отстранился. Поднялся с постели, подошел к окну, опираясь на подоконник и устремил взгляд вдаль, и, кажется, ему было абсолютно всё равно, уйдет ли она сейчас или останется. Она сжалась, вздрагивая и стараясь больше не выдать себя ни единым всхлипом, и слёзы все лились в беззвучных рыданиях. Ничего, сейчас она сожмет зубы, заставит себя подняться, нашарит его палочку на кровати — и убьет его: быстро, одним махом... Но его слух оказался лучше, чем можно было ожидать, и Гермиона слышала, как он тревожно обернулся. — Что случилось? Постель скрипнула от его веса. На плечо ей легла его горячая рука. Оборотень молчал. — Теперь вы довольны? Добились, чего хотели. — Мне кажется, тебе тоже удалось ощутить определенное удовольствие от нашей близости, а? Разве нет? Он взял её за подбородок, вынуждая повернуться к себе и посмотреть в глаза. — Не трогайте меня. Я всего лишь грязная подстилка для вас, разве нет? О чём волноваться? — Нет, — ответил он, помолчав. В его словах заключалась, как ни странно, большая доля правды, а никак не желание утешить девушку, стараясь не уязвлять её гордость. Во-первых, он давно знал её и запомнил ещё в ту давнюю пору, когда вместе с другими егерями выслеживал следы мальчишки Поттера в лесу, и успел заметить, что если эти глупые дети и не попались до сих пор в их лапы, то исключительно благодаря этой хорошенькой маленькой грязнокровке, которая соображала лучше обоих парней. Во-вторых, каким бы грязным и омерзительным он ни казался ей, ему свойственно было всё же тянуться к тому, что, как говорил Гёте, "влечет нас ввысь", — и если Фенрира или Тёмного Лорда Скабиор побаивался, то сообразительная девчонка его забавляла и занимала, а главное — до неё можно было добраться совершенно безболезненно и безо всяких последствий для себя. Кроме, может, её ненависти, но Скабиор и не рассчитывал на любовь. — Я ведь для тебя тоже всего лишь немытый оборотень, и никогда не стану ничем другим, правда, прелесть моя? Могу лечь рядом с тобой и точно так же зарыдать: "Ах, моя красотка никогда меня не полюбит!" — и он расхохотался, но смех был словно сквозь слёзы. Гермиона нахмурилась, не понимая, дурачится он или и впрямь пытается замаскировать за легкомысленностью настоящую обиду, и наконец произнесла: — Вас, в конце концов, никто не заставлял служить Волдеморту и мучить других. И пока это так, вас в моих глазах ничего не изменит. Но она лукавила. Звериное обаяние его притягивало, и заставлять себя забыть о нём и не вспоминать было сродни приказу не думать о белом слоне: только прикажи себе и начнешь, как назло, возвращаться мыслями к одному и тому же. Тем неприятнее была эта захваченность, что рассудком Гермиона понимала все дурные стороны его характера, понимала, что он груб, не слишком умен, довольно-таки подл, и прочее, и прочее... Скабиор отозвался глухо, ушедшим в себя голосом и, надо думать, искренне: — Грязный оборотень не пара умненькой девочке, перед которой все пути были ещё недавно открыты, да? Ты говоришь "Никто не заставлял" — а какой у меня был выбор? Неужели ты считаешь, что я бросил школу по своей воле и стал оборотнем? Вообрази себе, нет! Если хочешь знать, я учился в Хогвартсе, как и ты. До третьего курса, по крайней мере. Знаниями не блистал, но и хуже всех не был; честно, уже не помню. А затем всё пошло прахом в один миг — едва мне минуло тринадцать, меня укусил оборотень. Слабо, конечно. Была даже надежда, что укус не подействует... Но мне не повезло. Родители не успели дать противоядие, и очень скоро путь в школу был мне заказан. — Они выгнали вас? — Ну, не прямо сразу. Я начал учиться хуже, бессонные ночи поначалу выматывали меня до безумия. Я пил зелье — оно помогало слабо и плохо действовало на здоровье. В конце третьего года учителя намекнули, что лучше не возвращаться. Ссылались на то, что я опасен для других учеников, сам могу укусить их... Это было правдой, — и он улыбнулся, облизываясь и точно вспоминая какие-то жестокие развлечения из школьной жизни, надо думать, точно те же, что были у Сириуса Блэка и Ремуса Люпина. — Ох. А родители что сказали? — поинтересовалась Гермиона. — Родители? — он фыркнул. — Они очень скоро забыли о моем существовании. Да я и сам не хочу о них вспоминать. — Что? Что вы говорите такое! Как это? — Как это? Милая, тебе приходилось видеть семейное древо Блэков? Ты должна помнить его, если память хорошая. Так вот, скажи: видела ты на нем хоть одного оборотня или сквиба? — Нет... Они стёрты. — Верно. Их нет. Они вымараны с фамильного древа. Сын-оборотень, а не благопристойный министерский служащий: какой позор! Как можно такое стерпеть! — с сарказмом заметил он. — Но... Но как же они могли... — Нет, меня не выгнали на улицу. И даже наоборот: отец начал запирать меня и не давал даже выходить из своей комнаты — так что очень скоро я сбежал от них сам. Спросишь, что дальше? Бросил пить лекарство, сбежал в лес, и очень скоро в волчьем облике я стал охотник хоть куда: захочешь есть, так выучишься всему. Я встретил там стаю Фенрира, а тот уже познакомил меня с Лордом Волдемортом. Мне, знаешь ли, и самому не хотелось оставаться лесным волком. Я всё же помнил всё, что учил, и считал себя волшебником, и Лорд угадал мои желания. Предложил мне стать егерем. Дал задание выслеживать тебя... Тут он закончил, усмехнувшись. Гермиона вздохнула. Услышанная исповедь оказалась слишком грустной и прекрасно объясняла его мотивы. — И чем же я так вас захватила, господин егерь? — спросила она не без кокетства. — Если учились на Слизерине и носите в себе чистую кровь, презренная грязнокровка вам тем более не пара. Он пожал плечами. Впрочем, Гермиона и сама ответила на свой вопрос по размышлении: а кого он ещё мог видеть вокруг себя? Оборотни всегда были самой презренной кастой в мире магов, и ни одна волшебница не снизошла бы до него. В стае Фенрира Сивого, надо думать, были оборотни-женщины, но можно было понять, что тому, кто большую часть жизни провел среди магов, они покажутся совершенно дикими. Неудивительно, что когда он встретил девушку, отличавшуюся от обоих кругов, которые он знал, и от надменных магов и от диких оборотней, то она сразу привлекла его внимание.