press X to love

      Их встреча происходит как-то сумбурно и совершенно неожиданно для обоих: на игровом форуме, где Ваня сидел уже довольно долгое время, просто предложили встретиться где-нибудь тем, кто из Питера. Ваня просто согласился и уже на следующий день просто сидел в одном из питерских баров. Стандартный, если так оценивать, но достаточно уютный и располагающий. Чистый, что было для него немаловажно. Сидел рядом с тем самым Рудбоем, которого во время многочисленных каток нещадно материл последними словами и обещал оторвать руки. Сидел и смеялся с абсолютно несмешных и глупых шуток, что рассказывал Рудбой, но под градусом уровень этих самых шуток казался сущей мелочью. За несколько часов удалось узнать его лучше, чем за приличное время совместных игр. Только вот раньше он не задумывался о близком знакомстве, а теперь даже жалел, что упускал такого отличного собеседника. Говорить у него и вправду получилась лучше, чем играть. Ваня смеется своим мыслям, и Ванька (они даже тезками оказались, вот так совпало) смотрит на него до невозможности довольным взглядом. По глазам видно, что и он уже немало выпил, но вечер не хотелось заканчивать совсем, несмотря на то, что практически все, с кем они изначально собирались здесь, уже разошлись.              Ванечка полностью расслаблен и сидит на мягком диванчике, растекаясь подобием лужицы. Алкоголь хороший, в голову дает тоже отлично, и со временем это ощущается более отчетливо. Становится хорошо-хорошо, и тепло к тому же. То ли от пытливого взгляда напротив щеки и шея начинают неизбежно краснеть, то ли было глупостью надевать этот смешной свитер с котом. Но Рудбою понравился, он сам сказал. Полумрак заведения очень хорошо располагает ко сну в таком состоянии, только вот Ванин шаловливый настрой требует продолжения банкета, поэтому он расплачивается за свои заказы и тянет своего нового-старого знакомого на выход.              Ночной осенний морозец немного остужает и отрезвляет, Ваня останавливается на тротуаре и вдыхает холодный воздух полной грудью. Он запрокидывает голову и разглядывает множество скоплений ярких звезд в необычном для Питера ясном небе. Хотелось бы сейчас оказаться подальше отсюда и побыть в абсолютной тишине, но звуки большого города доносились отовсюду: несмотря на позднее время, мимо сновали люди; недалеко от входа в бар расположились привычные уличные музыканты; с проезжей части сигналили друг другу автомобилисты. Светло громко и звонко смеется, ощущая какой-то небывалый прилив сил. Улыбается широко и чувствует, как щеки начинает сводить от этой улыбки ненормально счастливой.              Бродить по ночному Питеру оказывается очень приятным и увлекательным занятием, особенно если компания соответствующая. Состояние как раз к этому располагает. Ваня руки греет в карманах и натягивает ворот куртки повыше, но на душе тепло-тепло, будто внутри весна расцветает и пробуждает все живое, что там осталось.              Настроение приносит словно волнами. Вот Ваня утаскивает второго Ваню подальше от бара, потому что внезапно захотелось шаверму, — «Ванёк, я тебя сейчас такой шавермой накормлю! Что? Тебе не нравится «Ванёк»? Привыкай!» — и они идут через весь ночной Питер в какой-то захудалый район и покупают там шаверму. Честно говоря, сам Евстигнеев вряд ли решился покупать что-то в таком сомнительном месте, но если Ванечка доверяет им свой желудок, то возражать он не будет. А вот Ваня уже сидит на скамейке, которая задницу сквозь тонкие джинсы морозит нещадно, и философски рассуждает о судьбе. Они не обсуждали «своих людей», да и Ванечка думал о том, что вряд ли смогут сдружиться когда-нибудь до такой степени, чтобы настолько личное обсуждать. Вот со Славкой обсуждали, и не раз, на то он и был чуть не старшим братом. А вот Ванька дело другое. Человеком он, конечно, был приятным и компанейским, но вот на откровения рядом с ним как-то не тянуло. Веселиться и хуйню ненормальную вдвоем творить — да. Но это только потому что Ваня любил угарать по чему-нибудь и готов был вписаться в любой кипишь, если то не голодовка была.              А вот в один момент Ванечка уже обнаруживает себя у своей родной парадной. Только о пути до нее он помнит ровным счетом ничего, да еще и телефон, полностью разрядившийся, в кармане лежал. Последним более-менее трезвым воспоминанием было то, как они с Рудбоем спорили насчет того, что покупать в «Красном и белом». Ушли в итоге с бутылкой вина и каким-то виски, что тот так усердно нахваливал в магазине. Ваня смутно помнит, что виски совершенно говняным оказалось, из-за чего он долго Ваньку стебал. А еще Ваня смутно помнит, что покупка эта была не последней за ночь, и он даже удивляется, что в целости и сохранности смог домой добраться. И без помощи этого патлатого по всей видимости. Ну ничего, Ваня ему еще припомнит и отомстит страшной местью за то, что тот его в таком состоянии кинул.       

***

             За ночное путешествие по алкогольным магазинам Ваня себя с утра проклинать готов. Ровно настолько же, насколько и за привычку класть телефон под подушку на ночь, потому что тот уже с утра оповещает о новых сообщениях из телеграма. Ваня мученически стонет и накрывает голову второй подушкой, мечтая, что это поможет ему хоть немного унять боль. Он думал, что плохая идея это мешать водку с пивом, но мешать вино с виски было ничуть не лучшим их решением, как выяснилось.       Славки дома не оказалось, как и хотя бы аспирина в аптечке. Видимо, они в прошлые разы весь выжрали. Ваня еще полчаса после пробуждения не то, чтобы с кровати встать, даже пошевелиться толком не мог. Сходить до аптеки для него вообще тяжким трудом было. Только вот головная боль сама собой проходить не хотела, а других таблеток, которые смогли бы облегчить его мучения, в аптечке тоже не обнаружилось.       Выпавший снег режет глаза так, что голова начинает болеть с новой силой, но прохладный воздух все-таки немного отрезвляет. Светло быстро шагает по улице и изредка пинает снег, наблюдая за тем, как забавно он приземляется обратно. Лужи тоже замерзли, покрывшись тонким слоем льда, Ваня оглядывается по сторонам и с блаженным чувством наступает на лед, слушая хруст, приятный и с детства знакомый. Снег неприятно скрипит и налипает на кроссовки так, что подошва становится ужасно скользкой, и Ваня надеется лишь на то, что не убьется где-нибудь по пути.       Про пришедшие с утра сообщения Ваня вспоминает лишь тогда, когда Рудбой звонит и спрашивает:       — Живой?       У мертвых, наверное, голос лучше бывает, чем у Рудбоя с утра был. Ваня бы и не узнал его, если бы не забитый в телефон контакт. Кстати, об этом.       — Живой, — он кладет пакетик с таблетками за пазуху и застегивает куртку, придерживая телефон плечом. — У тебя номер-то мой откуда? И твой у меня, если не секрет, тоже.       — Ты вообще ничего не помнишь? — голос у Евстигнеева звучит неподдельно удивленным, и Ване даже как-то не по себе становится.       — Нихуя, дядь, —смущенно признается Ваня, сдувая с носа упавшую снежинку. — У меня после «Красного и белого» и до парадной самый настоящий провал.       — Так ты сам приставал ко мне, — на том конце слышно, как Рудбой пытается не смеяться вслух, но получается у него плохо. — Номерок просил, к себе зачем-то звал. Ну, я и дал номерок, хули нет.       Под конец Рудбой уже ржет в открытую, даже не пытаясь говорить серьезно. Ванечка смеется тоже, потому что невозможно, слушая такой смех, не ржать самому.       — Слушай, ты вчера обещал надрать мне задницу, когда мы соберемся у кого-нибудь на квартире, — Евстигнеев как-то резко успокоился и говорил каким-то тихим голосом, что Ване даже пришлось громкость повысить. — Я, конечно, понимаю, что это было на пьяную голову. Но, может быть, все еще в силе?       — Да без проблем, дядь.