Болото Офелии

      В комнате Андрея Евгеньевича стоял высокий шкаф из красного дерева, который достался ему то ли от дедушки, то ли от отца. Шурик, когда только познакомился со шкафом, был уверен, что где-то там внутри — дверь в Нарнию. Даже нашел книжку и прочитал Андрею Евгеньевичу нужный эпизод, но того, что было ожидаемо, не впечатлило.       — Ладно тебе, простой шкаф.       Шурик не мог объяснить восхищения перед громоздкой махиной с историей, царапинами и запахом средств по уходу за деревом. Просто они со шкафом сразу стали друзьями. Однажды Шурик даже залез в этот шкаф и выпрыгнул из него, чтобы попытаться напугать Андрея Евгеньевича, но направленное в грудь дуло пистолета быстро отучило его искать поводы для розыгрышей.       — Все равно он клевый, — говорил Шурик, проходя мимо шкафа.       Внутри тоже было много всего интересного. Внизу лежали одна на другой коробки с обувью. Хоть она у Андрея Евгеньевича была почти всегда одной и той же, Шурик все равно любил разглядывать три ряда коробочек с этикетками и надписями. В этом было что-то очень подходящее Андрею Евгеньевичу: порядок в кубе.       Но самое офигенное было повыше — висело на вешалках в полупрозрачных футлярах. Шурик иногда открывал дверцы шкафа, садился на пол напротив, пил чай и смотрел на футляры.       Там висела форма Андрея Евгеньевича на все случаи жизни. Было много простых «гражданских» костюмов, хотя даже они выглядели не совсем по-граждански — скорей уж так вызывающе формально, что на улице в таком костюме Андрей Евгеньевич все равно собирал кучу взглядов посторонних. Потому что костюмы эти были провокационно обычными. Шурик, когда пытался доказать Андрею Евгеньевичу, что в такой форме он еще больше не-гражданский, чем с погонами, вспомнил Хогвартс.       — Вы как мистер Уизли в Лондоне, — сказал он.       Андрей Евгеньевич рассмеялся, но поменять костюмы не мог все равно — их ему выдавали на работе вместе с квартальными премиями.       Все равно эти футляры завораживали Шурика. Может тем, что они, как и коробочки, отдавали педантичностью, а может тем, как много их было. Как будто каждый день Андрей Евгеньевич ходил в разных одинаковых костюмах, хотя это было не так.       И вот, насмотревшись на черные пиджаки в белых футлярах, Шурик добирался до десерта.       Доставать парадную форму Андрей Евгеньевич не разрешал, и Шурик особенно не вдавался в детали, почему. Стоило один раз проснуться с Шуриком в компании, как любому здравомыслящему человеку сразу же стало бы ясно, что доверять такому, как Шурик, человеку любую одежду — очень смелый поступок. В каком-то смысле сопоставимый с прыжком с парашютом без парашюта.       Поэтому, когда Шурик услышал:       — Погладь форму, пожалуйста.       Его чуть не хватил удар, как написали бы в книжке.       В реальной жизни это выглядело как упавшая на ковер с глухим стуком кружка и крики: «Ой бля простите, пожалуйста», когда Шурик затанцевал на одной ноге от боли в другой.       Надо же было ухитриться — попал кружкой по мизинцу.       Андрей Евгеньевич, старательно пряча улыбку, ушел на кухню, включил там телевизор и стал под него разогревать еду.       Шурик отнес кружку в раковину, помыл руки, проверил палец (тот был на месте и уже не болел), а потом пошел к шкафу просить о помощи.       — Давай так, — сказал Шурик, хмуря брови, — ты мне щас поможешь, а я тебя потом натру полиролью.       Шкаф, по счастью, промолчал, хотя Шурик уже был морально готов к ответу. Ему на минуту показалось, что происходящее — сон. По какой бы еще причине Андрею Евгеньевичу понадобилось, чтобы он — Шурик, только что уронивший на ногу кружку — гладил форму.       Но пререкаться и выяснять детали Шурик перестал еще в первый год, а лет с их знакомства с Андреем Евгеньевичем прошло уже очень много.       Надо будет — расскажет, а не надо будет — так даже лучше. Шурик погладит форму, отдаст ее — и концы в воду.       Он достал гладильную доску из кладовки, перетащил в комнату, поставил на ковер. Несколько раз проверил, что та стоит устойчиво, даже навалился всем весом. Доска жалобно скрипнула, но выдержала.       Потом настал черед утюга, о существовании которого Шурик знал только по слухам от тети Вали — уборщицы. Тетя Валя говорила про утюг шепотом Андрею Евгеньевичу, но Шурик все равно услышал: «Я положу в верхний ящик, но вы уж сами смотрите — может коротнуть, я как-нибудь куплю вам новый».       Коротящий утюг, к сожалению, в ящике не лежал, зато там лежал обещанный новый. Как он в ящике появился — Шурик понятия не имел, но с тетей Валей никогда не ясно было, откуда что появляется и куда потом исчезает. Шурик считал, что она работает уборщицей под прикрытием и вполне может оказаться британской шпионкой, на что Андрей Евгеньевич очень серьезно ответил ему, что это было рабочей версией во время проверки тети Вали спецслужбами. К сожалению или счастью, ни на какую разведку, кроме собственного мужа, тетя Валя не работала, а муж ее уже пять лет чесал пузо на пенсии.       Таким образом, утюг и доска были добыты. Шурик глянул на часы — те показывали половину одиннадцатого. Это означало, что у Шурика на ответственную миссию осталось не больше двух часов, поэтому он стал торопиться.       Открыл шкаф, снял с вешалки футляр. Бережно разложил футляр на кровати. Отошел на пару шагов и прикинул, как вышло. Вышло неплохо. Уже пару минут Шурик выполнял ответственное задание и не налажал.       Осторожно расстегнув молнию, Шурик извлек из футляра форму, стараясь не задумываться, что происходит, но руки все равно подрагивали.       Заблестели в дневном свете пуговки и отделка, мягкая нежная ткань под рукой ощущалась шкурой живого существа.       — Здравствуйте, — вежливо сказал форме Шурик, раскладывая китель на доске.       Золотистый узор дружелюбно мигнул ему солнечным бликом в глаз.       Зашел Андрей Евгеньевич, спросил, не нужна ли Шурику помощь. Шурик ответил, что у них все в порядке, и Андрей Евгеньевич ушел.       Руки тряслись уже так сильно, что Шурик минуты две ждал, прежде чем взять в руки утюг.       Густой пар из-под стального уголка и с боков прошипел Шурику, что вода внутри разогрелась до нужной температуры.       — Пф-ф-ф, — шипел утюг.       Шурик показал ему язык и перешел к делу. Шкура кителя в его руках мягко расправлялась под утюгом. Не то чтобы здесь нужно было сильно стараться — складок было совсем немного. Так — для галочки. И Шурик это хорошо понимал, но все равно ему казалось очень важным найти все спрятавшиеся складочки и как следует разгладить их.       Особенно тяжело давались рукава.       «Да кто их только придумал», — злился Шурик.       «Буду носить одни жилетки», — думал он, хотя носил по большей части свитера, которые никто не гладил.       Китель окончательно сдался Шурику через полчаса и тут же вернулся на вешалку, которую Шурик подвесил на край двери, как в фильмах, которые видел.       Настал черед брюк. С ними Шурик провозился целый час, потому что стрелки, разумеется, изобрела та же британская разведка, которая наняла тетю Валю прятать утюги в выдвижные ящики.       Когда с брюками было покончено, Шурик полез в шкаф в поисках рубашки, но ничего подходящего не нашел. Рубашка, по всей видимости, существовала в мире Андрея Евгеньевича отдельно от кителя и брюк.       — Я все, — сказал Шурик, выглядывая из комнаты.       — Точно? — спросил Андрей Евгеньевич, выглядывая из-за планшета, в котором смеялись над собственными шутками профессиональные артисты.       — Угу, — подтвердил Шурик. Ему очень хотелось сказать «так точно», но за это Андрей Евгеньевич мог пошутить что-нибудь в ответ.       Они пришли в комнату вместе. Встали напротив висящих на двери брюк и кителя.       — И утюг нашел? — спросил Андрей Евгеньевич.       Шурик выразительно посмотрел на стоящий в центре гладильной доски, которая стояла в центре комнаты, утюг.       — Угу, — сказал Шурик.       — Молодец, — похвалил Андрей Евгеньевич.       А потом достал из чехла справа рубашку и стал надевать ее.       — Вы уходите? — спохватился Шурик.       — Нет, — ответил Андрей Евгеньевич и не ушел.       Вместо этого он надел рубашку, потом белоснежные носки, потом брюки и, наконец, китель.       — Ничего вроде, да? — спросил у Шурика Андрей Евгеньевич, обращаясь при этом к своему великолепному отражению в зеркале.       — Угу, — согласился Шурик.       Получилось очень даже «ничего», так «ничего», что у Шурика к трясущимся рукам добавились подгибающиеся ноги.       Шурик не стал отказывать себе в удовольствии, подогнулся и промычал про то, что Андрею Евгеньевичу хоть сейчас на парад.       Но на парад они не пошли, потому что парадов в середине осени вроде бы не устраивали. Зато Андрей Евгеньевич сел в любимое кресло и разрешил Шурику сесть рядом, а потом долго гладил по голове, из-за чего по всему телу Шурика раскатывались мурашки.