Балерина и Гопник

Юнги злится. Он понимает, что не стоит, что то было давно, но всё равно сердится. И на себя, и на Чимина. Хотя прекрасно осознаёт — не стоит. Не стоит вспоминать того пятнадцатилетнего мальчишку, которого он увидел всего раз, но запомнил на всю жизнь. Не стоит вспоминать улыбчивые глаза-щелки, пухлые щеки и тихий успокаивающий голос, который всё повторяет: «Ну чего ты, не плачь. Всё же хорошо. Ты сыграл просто прекрасно, мне очень понравилось, правда. И другим, наверняка, тоже». Откуда тому мальчишке было знать, что он, Мин, плачет вовсе не из-за долбанного конкурса? Откуда ему было знать, что его мать не пришла на него посмотреть и поддержать, хотя Юнги очень хотел этого? Откуда ему было знать, что в этот вечер она не приехала потому, что рак полностью овладел ей, и лейкемия взяла своё? Откуда ему было знать, что после этого Мин останется один и будет постоянно вспоминать доброго мальчика в белых обтягивающих лосинах, как некий лучик солнца в кромешной тьме его следующей жизни? Ниоткуда. И Юнги злится. Потому что он, дурак, помнит и вспоминает, а Чимин, увидев его, только лицо сморщивает, обходя стороной. И Мин, чёрт возьми, как последний первоклашка подначивает, стараясь успокоить задетое самолюбие. Но в итоге… они поцеловались? Серьёзно поцеловались. Обоюдно и со страстью. Юнги хмурится, видя на своём лице румянец. Когда он в последний раз краснел? «Позавчера», — думает Мин, вспоминая пустую бутылку соджу. Он бьётся головой о стену и садится прямо на пол, скуля: — Дурак, вот дурак. Трогает пальцами горящие губы и улыбается немного, когда вспоминает, что Чимин хотел этого не меньше, чем он сам. И что дальше? Что они собираются делать дальше? Юнги, конечно, может притвориться, что ничего этого не было, может продолжать дразнить и подтрунивать, но… не хочется. Теперь Чимина охота кинуть на кровать, лаская медленно и нежно, потому что другого с этим плюшкой позволить себе нельзя. И ведь Мин, вроде как, может это сделать — первый барьер уже преодолён. Но страшно, боязно от того, что потом Юнги не выплывет. Он себя знает, у него хорошо получается только тонуть. Мать умерла, и Мин опустился на дно безысходности, потеряв интерес к жизни. Он погряз в рутинной, малооплачиваемой работенке, тратя деньги на сигареты, рамен и пиво. Но теперь, когда к нему вернулось его солнышко, от своей жизни стало противно. Вдохновение вдруг вернулось, желание сделать что-то прекрасное — тоже. Мину хочется творить своими пальцами нечто необыкновенное, хочется заново почувствовать атмосферу прекрасного и чистого. Хочется, чтобы мама, взглянув на него сверху, улыбнулась. Самому Юнги теперь тоже хочется улыбаться. А ещё хочется заставить улыбаться, так же широко и ярко, как и тогда, пять лет назад, одного темноволосого танцора. Юнги подрывается с места. Несётся к старенькому и замученному фортепиано, резко открывает крышку, глубоко вздыхает и перебирает первые аккорды. Музыка льётся из него, нутро сливается с инструментом, в голове вырисовывается мелодия, а вместе с ней и Чимин, что плавно изгибается и кружится по нотному стану, красиво откидывая голову назад, открывая вид на изящную шею. Темп нарастает медленно, танцор плавно приседает, взмахивая руками так, будто он — дикая птица, готовая к полету. Пак, облаченный в воздушное одеяние, делает виртуозный прыжок, и пальцы Юнги быстрее скользят по клавишам. Череда вращений-волчков сопровождается динамичным ритмом, быстрым нажатием одних и тех же белых и чёрных близнецов, но потом всё сходит на «нет», и Чимин замедляется, делая батман фондю, приседая в глубоком плие. На веренице взмахов и скачков музыка то замедляется, то вскакивает ввысь, а вместе с ней и Пак, что перепрыгивает на носках с ноты на ноту, прекрасно балансируя на тонкой полоске одной из пяти чёрных линий. Чимин следует за каждым звуком, прекрасно танцует в паре со скрипичным ключом, перепрыгивая с октавы на октаву. Юнги плавно переходит в умеренный темп, быстро дыша, представляя, как под эту мелодию Чимин легко кружится, забывшись в танце. Последняя нота звучит совсем тихо и Юнги, открывая глаза, скорее спешит найти взглядом пыльную тетрадь, что не открывал ещё со времён своей учебы. Ручка черкает уже подзабытые символы, но Мин напрягает мозг и вписывает в белую полоску кривоватые кругляшки и палочки. «Your smile», — выводит красиво Юнги на расчерченном листке, запятнанном давними каплями кофе. В этот момент Чимин просто терпеть не может, что тоже не спит до глубокой ночи, блаженно вслушиваясь в мелодию, покачиваясь из стороны в сторону. Он всё также пытается вспомнить, но в голове пусто. Где он раньше встречался с Юнги до сих пор остаётся для него загадкой.