Балерина и Гопник

Чимин пугается, когда видит в коридоре Юнги. Тот будто бы поджидал, облокачиваясь плечом о стену. Стоял, не двигаясь. У него между губ зажата спичка, а в руке, на удивление, нет бутылки. Пак напрягается, готовый внять вечное «балериночка», но не слышит ничего такого, только взгляд на себе ловит прищуренный. В животе противные насекомые начинают выплясывать лезгинку, и Чимин, судорожно вздыхая, старается как можно быстрее преодолеть эти несколько десятков метров, что содержатся от него до двери к лестничной клетке. — Не спал? — спрашивает хрипло, преграждая путь рукой. Пак кидает на него хмурый взгляд: ага, поспишь здесь, конечно. Но лишь в сторону отворачивается, упрямо поджимая губы. — Из-за чего не спал? — считая такую реакцию за согласие, спрашивает Юнги. И вот как Чимину ответить? Мол, думал, где мы раньше встречались, о, ещё, конечно, мысли о поцелуе раздражали постоянно и, кстати, ты играл всю ночь, заснуть мешал. Ведь и не скажешь ни один из этих пунктов — стыдно. Пак хмурится и говорит только: — Бессонница. А после вырывается, уклоняясь в сторону, стараясь как можно поскорее сбежать из этого ненавистного коридора.

***

— Ещё! — стонет, выгибаясь. Юнги ухмыляется, облизываясь, и спрашивает, тихо шепча на ушко: — Чимин-а, проси лучше. Пак мычит, вертит головой, метается из стороны в сторону и лишь скулит, когда Мин отнимает руку от возбужденной плоти, ведя умелыми пальцами вверх по взмокшей груди. — О, пожалуйста, Юнги! Пожалуйста! Маслянистая улыбка тонет в сгибе шеи, опускается вниз по ключицам, змеёй ползёт по груди, останавливается на бордовом пятнышке, беря в плен затвердевшую бусинку. Чимин прикусывает щеку со внутренней стороны, силясь не закричать, когда зубы смыкаются на соске, терзая. Паковские пальцы вплетаются в жесткие волосы, жмут, дергают в стороны, прижимая ближе, заставляя опуститься. — Юнги, прошу тебя… Наконец рука вновь сжимает орган, надавливая большим пальцем на уздечку. Чимина подбрасывает вверх, он всё-таки кричит и… просыпается. По вискам стекает холодный пот, дыхание прерывисто выходит в темноту, а мокрое пятно на трусах заставляет Пака вспомнить славные пятнадцать лет. — Вот чёрт, — стонет, плюхаясь обратно на подушку. Зарывается лицом в ткань и начинает молотить ногами по кровати, когда слышит за стеной музыку. Невероятно красивая мелодия проникает в уши и кажется ему настолько знакомой, что он хмурится. Напрягает все извилины и почему-то вспоминает свой первый дебют на сцене. Именно под эту мелодию он тогда выступал, именно под неё вытанцовывал как сумасшедший, прогибаясь и прыгая, словно кузнечик. В тот день он был таким счастливым и радостным, однако всё изменилось сразу же, стоило ему найти мальчика-пианиста. Тот был маленьким и хрупким, сжавшимся в клубочек. Он сидел на ступенях, одиноко скрывшись в тени так, чтобы никто не обращал на него внимания. Его немного трясло, но заплаканное лицо было спрятано в коленях, не позволяя никому увидеть. Но так случилось, что Чимин смог. Он не любил плачущих людей, что-то в нем сразу же просыпалось, заставляя оберегать и успокаивать. Поэтому Пак тогда подошел ближе, сел рядом на ступеньку и начал нести какую-то чепуху, стараясь приободрить. После всех многочисленных попыток успокоить, он подумал, что только мешает, и мальчику нужно побыть одному. Он собирался уйти, приподнимаясь, но тот внезапно резко потянул его обратно, мельком, на один короткий миг подняв голову вверх. Глаза его были красными и опухшими, ресницы слипшимися, а нос-кнопка и щеки — розовыми. Однако Чимин долго смотреть всё равно не смог, так как уже в следующее мгновенье оказался зажат в крепких объятьях, безмерно этому удивляясь. Мальчик уже не плакал, просто хлюпал носом, утыкаясь лбом в плечо. Чимин хотел спросить «Ты в порядке?», но его отстранили от себя так же резко, как и сбежали сразу же после этого внезапного порыва. Пак больше не видел его ни на одном выступлении, хотя хотел, чтобы всё-таки спросить это дурацкое «Ты в порядке?». — Не может же он быть… Резко вскакивает, поворачивая голову к стене. Та же самая ошибка. Опять не та нота. Чимин отчетливо помнит этот резонанс в тональностях, который повторился так же, как и пять лет назад. Именно из-за неё тот мальчик тогда расстроился, в одиночестве выплакивая душу за кулисами. По крайней мере, так думал Чимин. — Серьёзно?! Как можно запомнить человека, которого толком не видел, Мин Юнги?! — злится парень и даже встаёт на ноги, от негодования начиная рыться в холодильнике. — Чёрт, я так быстро вес наберу. Это всё из-за тебя, — бормочет, однако в холодильнике кроме овощей и куска сырой говядины ничего нет. Засовывает в рот морковку и отстраненно пытается понять, почему Юнги оказался таким невозможным человеком с заморочками. То цепляется, то к стене прижимает, то злится из-за момента столетней давности. Чимин и забыл об этом давно и не вспомнил бы, если бы это не был его первый публичный танец по классике, и если бы в этот момент не зазвучала эта чертова мелодия, пробуждающая щекотливые воспоминания. Чимин устало вздыхает, притопывает ногой, звонко жуя морковку, смутно рассуждая о том, почему соседи до сих пор не обратились в полицию из-за шума. На настенных часах маленькая стрелка указывает на три часа ночи. — Почему этот придурок до сих пор не спит? Ах, конечно, в отличие от некоторых ему не нужно вставать рано утром, чтобы идти на занятия или на работу, — зло бурчит и открывает нижний ящик в прихожей. — Вот засранец, ну я тебе устрою, псих ненормальный, и угораздило же меня запасть на такого, — продолжает бормотать, вытягивая шнур пылесоса на свободу. — Повезло, падле, что у меня перфоратора нет, — грустно говорит в пустоту и нажимает на кнопку. Потом в ход идёт миксер и кухонный комбайн. Он включает всю технику в один момент, ждёт около пяти минут, злорадно думая о том, что тоже может шуметь. Потом всё выключает и прислушивается. В ответ ему звучит веселая «Цыганочка», после чего Чимин садистки думает, что хотел бы опустить крышку долбанного пианино Юнги на голову. — Невозможный… А что на это скажешь? — опять разговаривает сам с собой и подключает к телефону колонки, которые прислоняет прямо к стене и врубает на полную мощь Linkin Park с их кричащей, надрывающей связки песней One step closer. У самого от непривычки к такой жестокой музыке начинают болеть ушные перепонки, но он терпит, чтобы, в следующий раз прислушавшись, не уловить ничего, кроме тишины. С чувством выполненного долга Чимин ложится в кровать, закрывает глаза, но через секунду тут же открывает их обратно, заслышав кавер на незнакомую рок композицию в клавишном исполнении. — Вот ублюдок, — устало шепчет, но отчего-то улыбается, всё-таки закрывая глаза.

***

Скрипачка, оказывается, уже нашла себе пару. Чимин расстраивается и угрюмый ходит по академии, слоняясь из угла в угол в поисках подходящей кандидатуры. Ему, чего уж скрывать, нужен лучший. Но пока дела обстоят не очень радужно. Он устало притирается спиной к стене, понимая, что из-за своей необщительности с другими учащимися не может никого найти. Прошло уже полторы недели, а у него ничего. Ни с конкурсом, ни с Юнги, ни с собственными мыслями.

***

Всё происходит как-то сумбурно, как-то неожиданно и странно. Чимин просто спокойно шёл в свою квартиру и раз — уже оказался втянут в чужое жильё. Ему хочется возмущенно закричать, но слова из головы вылетают так же быстро, как и желание гневаться. Потому что Юнги смотрит дико, сверлит взглядом и поглаживает пальцами шею, слабо надавливая подушечками на артерию. — Так быстро бьётся, — шепчет он, и у Чимина начинает нагреваться внизу живота от того, как близко к нему подходят и как невероятно приятно трогают. Слова кажутся такими лишними, Паку всегда казалось, что в моменты полного блаженства осознанные звуки — слишком большая роскошь. Поэтому из его рта выходит задушенные вздохи, стоит Юнги невесомо, словно легкое касание шелка к коже, дотронуться губами до его щеки. Так некстати в мыслях проносятся те многочисленные фантазии, в которых Мин из невоспитанной некультурщины превращался в элегантного парня, который мастерски расстёгивает накрахмаленную рубашку, раскладывая Чимина на гладкой поверхности рояля. Да-да, Чимин любит читать долбанные женские романы. — Я так редко видел тебя в последнее время. Решил избегать? Чимин сопит через нос, когда Юнги прижимается ближе, будто хочет врастись.  — Н-нет, я был занят, — еле как находятся нужные слова в голове, но тут же рассудок покидает тело, стоит губам, о которых он в последнее время слишком много думал, опуститься на линию его челюсти, плавно переходя к шее. Парень жмурится и поджимает губы — так хочется, чтобы его уже поцеловали по-настоящему, горячо и жарко, до дрожи в коленках. Но у Юнги будто какой-то барьер стоит, запрещающий самому начинать первым. Однако Чимин не растяпа, не какой-то там недотрога — может и сам. Он тянет Юнги за волосы, направляет голову вверх, и Мин покорно закрывает глаза, отвечая на поцелуй, глотая ртом чужое дыхание. Их языки плавно и нежно скользят, сплетаются между собой, лаская друг друга. Чимин как-то совсем отстраненно чувствует руку на своём бедре, пальцы которой больно впиваются в кожу. Он даже не замечает, упускает тот момент, когда его подхватывают под ягодицы, опирают спиной о стенку и лишают опоры под ногами, удерживая в невесомости. Это, думается Паку, намного круче всех его фантазий. Горячий язык скользит по небу, зубам, упирается во внутреннюю сторону щеки, щекоча. И Чимин хнычет, жмется ближе, обхватывает ногами чужой торс, вплетая пальцы в жесткие из-за осветления волосы. Юнги чуть отстраняется, смотрит затуманено на раскрасневшееся лицо, на эти пухлые поалевшие губы, созданные для поцелуев. Не в состоянии сдерживаться, ведёт кончиком языка по нижней, прикусывает и, желая почувствовать полностью, всасывает к себе в рот, слегка пожевывая. Чимина ведёт, ломает в разные стороны. Юнги будто вино, терпкое, дорогое, от запаха которого веки сами по себе опускаются вниз. Юнги перестаёт терзать, отпускает, рисует языком узоры по коже, останавливается у уха, горячо шепча: — Ты вспомнил? Чимин теряется, буквы в его голове расплываются, смешиваются, не могут срастись в цельные слова. Какие ещё вопросы в такой момент? — Что? — переводит затуманенный взор на блестящие мокрые губы и хмурится, пытаясь понять. — Я вчера давал подсказки. Ты вспомнил? — злится и в отместку прикусывает тонкую кожу под ключицей. Чимин вскрикивает, цепляется пальцами за плечи, впуская ногти в мышцы. — Я-я… Ммм… В-возможно, — молчит какое-то время, загнанно дыша, ощущая усилившуюся хватку на ягодицах. — Это так важно? Смотрит серьёзно в глаза и, не отводя взгляда, твёрдо произносит: — Для меня — да. Сглатывает медленно, гладит короткие волоски на чужом затылке и говорит, отворачивая голову в сторону: — Да, я помню тебя, Юнги-я. Слов больше не нужно. Важно лишь то, что теперь Мин не будет жить в воспоминаниях один, важно, что теперь он разделит их первый момент вместе. Пусть для этого пришлось немного помучаться, главное — результат. Чимин испуганно охает, стоит твердой поверхности за спиной исчезнуть. — Что ты делаешь? — хихикает, когда его, еле волоча ноги от тяжести, несут в комнату. — Заткнись.