Балерина и Гопник

Было ужасно неловко, горячо и так невероятно тесно, что думать о другом, не этом тягучем моменте — просто невозможно. Только они — Юнги и Чимин, вместе. Невозможно поверить, ещё месяц назад Пак думал, что сосед невероятный хулиган района, гомофоб каких поискать нужно, а уже сейчас лежит под ним, принимая бесконечные поцелуи и шепот, который будто музыка струится из приоткрытого рта, беспорядочно всасывающего кожу. И что именно там говорит Юнги неясно, словно песня на незнакомом языке, ты просто слушаешь, наслаждаешься, но не понимаешь сути. Мин отрывается от манящей шеи, и Чимин недовольно стонет, когда тепло пропадает. — Боже, ты такой красивый прямо сейчас, — соблазнительно говорит Юнги, облизывая губы и снимая с себя футболку. Как только ненужная вещь падает куда-то вниз, Чимину сразу же сносит крышу, небольшое смущение, что до этого сковывало движения, пропадает, стоит его пальцам заскользить по упругой коже груди. Ошеломляя своими дальнейшими действиями, Пак тянет Юнги вниз, надавливая на лопатки, соскальзывает по кровати пятками чуть дальше, оставляя жадные засосы на ребрах, животе и тазобедренных косточках. Мин где-то сверху шипяще выдыхает через нос, удерживая вес на локтях, чтобы не дай бог не привалиться причинным местом прямо на чужое лицо. Когда короткие ногти царапают бока, Юнги резко берет инициативу в свои руки, садится на ноги румяного парня, что замыленным взглядом исследует шедевр собственных трудов. — Стоп-стоп, Чиминни, музыкант ведёт, танцор следует, ясно? Пак хмурится, жует губы, анализирует, а после тихо хихикает, понимая суть. — Как скажешь, маэстро. Послушно опускается спиной на кровать и выгибается, когда горячие пальцы скользят под ткань толстовки, задирая её вверх. Стоит подушечкам прикоснуться к соскам, как те мгновенно твердеют, и Чимина срывает на тихое поскуливание. Это неожиданно для него самого. Обычно он соски не трогал, а партнеры, которых у него, собственно, до этого не было, тоже не дали это понять. Юнги хищно скалится, наклоняется, мажет самым кончиком языка, а потом дует, так что контраст горячо-холодно заставляет кожу покрыться мурашками. — Нам нужно провести тщательную проверку, чтобы я понял, как тебя настраивать, — мурчит Юнги, надавливая пальцами на промежутки меж ребер. — Прекрати так говорить, — жалобно хнычет парень под ним, бунтующе дергаясь. — Почему? — Это звучит так стремно, словно ты перечитал манги. Юнги фыркает, закатывает глаза и топит возмущение в чужом рту, назло больно прикусывая Чимина за губу. — Знаешь о чем я всегда мечтал? — спрашивает заговорщически, целуя тонкую шею за ухом. — Боже, как ты можешь разговаривать, я вообще не соображаю. — Приму это за ответный вопрос «что?». Помнишь камасутру, там на последних страницах ещё позы такие… нереальные? Я вот щас так прикинул, ты же, в принципе, во все стороны гнешься… — Экзотики захотел? — Чимин усмехается, краснеет, хотя больше уже некуда, и судорожно вздыхает, когда замок его молнии вжикает, расстёгиваясь, и с его бедер припускают джинсы. — Почему нет? Или ты у нас предпочитаешь миссионерскую? Я думал, ты парень более… — Какой? — Мой. Более мой и для меня. — Ты такой собственник, боже, я не знал. Чимин позволяет снять с себя джинсы, приподнимая задницу. — Ох, ты ещё многого обо мне не знаешь. — Не сомневаа-а-а!.. Когда ладонь легонько дотрагивается до выступающей, болезненно стоящей под тканью трусов плоти, его живот ведет спазмами, и он жмурится до звездочек, сдерживая рвущийся наружу крик. — Я просто уже представлял, как бы здорово это смотрелось. Ты, я, шпагат и мой член между твоих ног. Чимин готов сделать и шпагат, и мостик, да хоть чертову лодочку, лишь бы Юнги не прекращал трогать его так. Когда язык ласкает нижнюю область вокруг пупка, Пак несчастно поскуливает и вжимает ступни в матрас, сдерживая дрожь. — Стоит ли нам раздеться? — Чёрт, точно. Юнги отрывается от кожи и быстрым движением снимает с Чимина толстовку, и, не сдержавшись при виде оголенного торса, тут же тянет к нему руки и утягивает в тягучий поцелуй. Пак протестующе мычит, но оторваться не может, однако трясущимися пальцами всё же пытается разобраться с пряжкой ремня, разрывая их губы на короткое мгновенье, чтобы отбросить ткань в сторону. Они неловко, но весьма болезненно ударяются лбами, когда тянутся друг к другу вновь. — Ты делал это когда-нибудь? — сбито спрашивает Юнги в мокрые губы, ерзая на чужих ногах. Пак отводит взгляд в сторону, его веки тяжело опускаются, он сглатывает, глубоко вздыхает и коротко отвечает: — Нет. — Нет? — звучит удивленно. — А…ну, а хотя бы растягивать пробовал? Чимин сконфуженно молчит. — Если нет, то мы не сможем сделать это сегодня, я, мать твою, не садист. Чимин усмехается, игриво стреляет глазами и вдруг тихо спрашивает: — А может я мазохист? У Юнги на лице появляется такое комичное выражение, что Чимин не сдерживается и начинает хихикать. — На самом деле я кое-что читал на форумах и…ну…мне стало интересно, так что я попробовал, — говорит он и смотрит в противоположную стену, очень увлеченно рассматривая календарь, лишь бы не видеть лица напротив. — И? — Это смущает даже больше того, что я сижу голый перед тобой! — несчастно стонет, зарываясь лицом в одеяло. — Ладно, давай я просто спрошу сколько, и ты покажешь мне пальцы. Хорошо? — Чимин робко кивает. — Сколько? Маленькая ладошка выныривает из-под подушки, выставляя на показ три пальца. Хищная улыбка расцветает на лице у Юнги, он довольно облизывается, будто кот наевшийся сметаны. — Ты только сильно не обольщайся, у меня пальцы маленькие. Чимин не очень понимал, всегда ли нормально смущаться, одновременно сильно хотеть секса и вместе с тем желать стукнуть своего партнера по лбу, когда вы вдвоем лежите голые на кровати, готовясь к первому соитию. — Как тебе удобнее, Чимин? Ты хочешь, чтобы это сделал я или же займешься этим сам? — Боже-е-е… Чимин всё-таки пинает его пяткой в голень, из-за чего Юнги пошатывается и тяжело опрокидывается на кровать, чудом избегая падения на пол. — Я, по-твоему, здесь лежу, чтобы самому себя удовлетворять? — вспыхивает Пак, насупившись. — Понял-понял. Юнги примирительно поднимает руки вверх, а потом резко кидается вперёд, ведёт ладонями по чужим бокам, переворачивая горящее тело на живот. Мокрая дорожка поцелуев опоясывает спину, причудливо плетясь. Чимина от этой нежности кроет, такой Юнги — это необычно. От такого Юнги под веками пушистое ватное облако, в голове ванильная каша, а в сердце букет розовых распустившихся пионов. Пальцы легонько оглаживают ягодицы, которые тут же напрягаются под тканью трусов, мгновенно почувствовав угрозу. Но ладони лишь нежно жмут, успокаивают, и Чимин нарадоваться не может тому, что сейчас его лицо, полыхающее алым, надежно спрятано в матрасе. Он будто страус старается воткнуть свою несчастную голову как можно глубже, из-за чего пропускает тот момент, когда тонкая ткань боксеров медленно опускается вниз, оголяя нежную кожу. Чимин пораженно ахает, чувствуя легкий поцелуй в правую ягодицу. Мин слишком удивителен в постели, хотя и очень болтлив. Кто бы мог подумать. Почувствовав горячую тяжесть на своём теле — Юнги в наглую практически лег на него — парень ерзает, нечаянно задевает чужое естество, после чего сразу же слышит болезненное шипение над ухом. От этого внизу живота горячо пульсирует. Пальцы, липкие, покрытые чем-то влажным и прохладным, прикасаются ко входу, легонько оглаживают, едва жмут подушечками. — Успокойся и расслабься, Чимин. Я не хочу, чтобы тебе было больно, — шепчут в затылок, из-за чего от шеи и дальше, по позвонкам, стайкой бегут щекочущие мурашки. И Чимин расслабляется, доверчиво делает глубокий выдох и мычит, прикусывая простынь, потому что палец сразу бойко и резво проскальзывает внутрь. Он думает, что отключается, что вся энергетика сосредотачивается в одной конкретной точке, не замечая больше ничего: ни тяжести чужого тела, ни неловкости, ни удушающего жара. Когда делаешь это сам, ощущения совсем не такие — Юнги изменяет всё. Он прикусывает шею, оглаживает языком укусы, скользит губами по плечам и в это время робко и аккуратно, так, чтобы не причинить боли, крутит пальцем внутри, сгибает, ведет то вправо, то влево. Потом приставляет ко входу ещё один, легонько протискивает на одну фалангу, следом ещё на одну, пока полностью не заходит внутрь. С каждой секундой скорость постепенно нарастает, заставляя срывать с искусанных пухлых губ тихие стоны. Ноги Чимина сами собой разъезжаются немного в стороны, приглашают, зовут к себе, полностью раскрываясь и доверяясь. От такого откровенного жеста Юнги накрывает теплотой, он целует Пака в румяную скулу, приставляя ещё один палец. Чимин задыхается вздохом, мышцы его тела напрягаются, и Юнги тут же спешит вытащить, думая, что ещё рано, однако Пак сжимает его настолько крепко, что это оказывается невозможно. Мин нетерпеливо трётся пахом о чужое бедро, силясь не застонать, и только потом понимает, что парень под ним умиротворенно дышит, полностью расслабившись, и этому есть только одно объяснение — его накрыл оргазм. — Вау, это было так тихо, — шепчет Юнги, слыша в ответ недовольное сопение. Он несколько раз резко вводит пальцы туда и обратно, вынимает их, приподнимается и, наконец, снимает с себя последний элемент одежды. Смазка прозрачной струей льётся на эрегированный член, немного пачкая простынь. Юнги ладонью распределяет жидкость по всему органу, для надёжности покрывает ей ещё и расслабленный вход. Он успокаивающе гладит спину Чимина и целует его уже в другую ягодицу. Для удобства проникновения раздвигает половинки в стороны, пристраивается сзади и медленно входит головкой. Когда половина уже поглощена узким и тёплым, сдерживаться становится трудно, но он старается, потому что видно, как Чимин морщится, как его мышцы напрягаются, как пальцы до побеления сжимают простынь. Почти на самом конце его вдруг резко выгибает, мокрая челка вздымается вверх, капли пота отходят от кожи, и это выглядит так чертовски сексуально, что Мин не сдерживается, стонет, резко входит и припадает губами к другим, поглощая в себя судорожное сбитое дыхание. По истечении времени Чимин тоже начинает стонать, в перерывах он шепчет чужое имя и, помня желания Юнги, желая этим снести заслон его выдержки, раздвигает ноги настолько широко, что его задница тоже становится максимально доступной, а ягодицы приподымаются вверх, призывно оттопыриваясь. Мин, не сдержавшись, сжимает их пальцами, оставляет красные следы и, рыча, вколачивается так быстро, что даже кровать начинает угрожающе скрипеть. Он рычит, кусается, а Чимин ещё и подмахивает ему. Но Юнги мало, Юнги хочется смотреть, хочется навеки запечатлеть это в памяти. Он с хлюпом выходит, отстраняется, перестаёт касаться, и Чимин протестующе хнычет, оборачивается и приподнимает разведенные бедра в шпагате так высоко, что его стоящее возбуждение, истекающее и нетронутое, покрасневшей головкой упирается прямо в простынь. — Вот срань, — вздыхает Юнги. — Нет уж, я хочу видеть это. Он садится у изголовья кровати, зовет к себе Чимина, заставляя того сесть на него, повернувшись спиной. Изменив угол проникновения из Пака вырывается какой-то гортанный непонятный звук, от которого Юнги прошибает волнами электричества. Он нажимает рукой на чужую поясницу, заставляя танцора опуститься грудью вниз. Мин разводит его ноги максимально широко, так что ступни свисают с обоих бортиков двуспальной кровати. Смотреть как Чимин сам подмахивает, как стонет, как принимает в себя член максимально глубоко — сущее блаженство. Юнги не выдерживает, откидывает голову на бортик кровати, резко входит пару раз и кончает, с иступленным протяжным громким стоном изливаясь внутрь, пока Чимин, всё ещё неудовлетворенный, продолжает качаться вниз и вверх так, что с каждым подъемом и спуском его шикарная задница двигается подобно желе, в которое ткнули пальцем. Юнги, усталый и вымотанный (выдержка у него совсем не такая, как у Пака) наклоняется вперед, захватывает в кольцо чужой член, резко надрачивая. Чимину хватает пару движений, чтобы широко открыв глаза, вновь задыхаясь воздухом и напрягаясь всеми мышцами, кончить, пачкая чужую ладонь и безбожно скомканную, мокрую из-за их пота простынь. Юнги осторожно выходит, так что белая, полупрозрачная струйка тут же бежит вниз. Ноги Чимина сразу, словно пружина, резко съезжаются вниз, расслабляясь. Слюна из его открытого рта капает на измученное постельное белье, и Юнги ещё никогда не видел более грязной и горячей картины, чем Пак, затраханный, искусанный, испачканный и потный, полностью обнаженный, липкий и невероятно уставший. — Это какой-то пиздец, — вырывается изо рта блондина. Он нежно улыбается, убирает мокрые волосы с чужого лба и с помощью каких-то титанических усилий встает, таща за собой ещё и мычащего в недовольстве Чимина. Мин сажает его в ванну, медленно обмывает, вытирает полотенцем, моется сам, после кладет вымученного парня на диванчик, быстро сменяет покрывала на кровати, откидывая грязные кучей в дальний угол. Потом он бережно укрывает уже дремлющего Чимина одеялом, чмокает его в лоб и ложится на постель сам, сворачиваясь рядом калачиком. Он совсем не планировал, что всё так закончится.